Виктор Ворошильский

Из книги "Последний раз"

Перевод с польского ВЛАДИМИРА БРИТАНИШСКОГО

***

Когда возвращаюсь домой
из поездки
из больницы
и вижу передвинутый шкаф
выровненные на полке книги
в порядке сложенные бумаги
выглядит так
как если бы меня уже не было
и дом это принял к сведению
и жил уже без меня

Тогда у меня возникает
чувство обиды
что он так легко согласился
с тем что меня нету
не подождал чтобы я возвратясь
приветствовал шкаф на прежнем месте
и все привел в привычный беспорядок

Но он прав
что примеривается

Автоответчик

Автоответчик
отвечает голосом кого-то кому звоню

Здоровается любезно
просит оставить сообщенье
заранее благодарит

Но я не умею
с ним разговаривать
взволнованный не расскажу новость
не признаюсь в любви
не пожалуюсь
не обругаю

Я знаю чей он
этот фальшивый голос:
это убийца
моего друга
врага
любовницы

Выпустил из них кровь
влил в жилы свою леденящую сущность
вставил в гортань кассету

Уже никогда никому из них не позвоню
боюсь
что поздороваются со мною голосом
двойника-убийцы

Экспонат в музее литературы

Они все знали
о Мандельштаме
раздетом донага

На выцветших страницах дела
волосатые груди
и срам

Как бы пришпилили булавкой
зябкость его и стыд
трепыханием мотылька

Теперь они уходят
в тяжелых сапогах и плащах
в черную бездну века

А он стоит
голым худым плечом подпирает
рушащийся мир

Ленинград, сентябрь 1990 г.

Мое новое занятие

Входят
с аппаратурой
и я начинаю накручивать
на катушку в их черный ящик

О Тадеуше
О Ежи
еще о ком-то
вспоминаю
защищаю без большой надежды

Какой-нибудь забавный случай -
предлагает режиссер напоследок
хотя наиграл уже этой жизни
на полный метраж
только резать да клеить

Отключают контакт
закрывают ящик
выходят

В следующий раз
соблазняет режиссер прощаясь
придем чтобы о вас

Это уж не со мной возражаю
это уж не со мной

Наконец что-то повеселее

Старик написал бы ты что-нибудь повеселее
ж тебя знаю
ты умеешь радоваться и смеяться
почему же стихи твои вечно
с мрачной миной
мол не до смеха

Написал бы ты в самом деле
говорю я себе с упреком
Ты же
мог бы
тающей на щеке первой снежинкой
глупо разинутой пастью старого пса
тем что ты жив
что не болит
и разными забавными пустяками

Помнишь
минуту счастья
когда в новой камере в Бялоленке
в окно без козырька
хлынула волна лазури
зыбля луч златочешуйный

И другую
в городе над водой текущей
в центре необъявленной войны
минуту ироничного покоя
под парусом утреннего ветра

Радость
прикосновенья
мелодии
глотка освежающего пересохшее горло
и что несколько слов написал ты снова
неважно что горьких

Ты ведь знаешь уже и то
что даже в исчезании есть сладость
в безвозвратности смысл
есть утешение в том что все имеет конец

Ну не хмурься старик
позволь им улыбнуться
вспомни у тебя было такое
чувство юмора

Хорошо (обещаю)
постараюсь
может быть завтра
может быть еще сегодня
мне удастся наверно удастся

А если даже

А если даже -
у меня к Нему нет претензий

Он ведет себя безупречно

Столько раз не воспользовался случаем мне это сделать

Имел в своем распоряжении
сквозняки инфекции бомбы
закрытые на засов вагоны на восток и на запад

Имел солдата
на мосту над Неманом побелевшим
и неизвестных субъектов в жолибужском сквере

Путешествия по морю переход через улицу

Глубокий наркоз и обычный сон

Отчаянье неосторожность случайность

Не спешил дал мне шанс
столько времени чтобы любить и не в должной мере любить
двигаться дышать застывать не дыша
строгать доски писать в рифму
мыслить о непостижимом и
увидеть Неаполь
Столько времени и сверх того
чтобы все успеть пропустить сквозь пальцы
сквозь глаза сквозь сердце

Был для меня не строгим отцом но
дядюшкой потворствующим и щедрым

Должен же ему в конце концов
надоесть
в какой-то день в какую-то минуту

Путешествия и приключения

Столько восторгов приливов отливов

Вспененное время в безбрежном не здесь

Хватающий за колени калека Бейрут

Хватающий за сердце сладкий Сухуми

Хватающая за горло колючая Караганда

Между Сциллой и Харибдой
в баре качающегося корабля "Трансильвания"
спутник лечит мою тошноту коньяком

В огромной электронной игрушке франкфуртского аэродрома
я пересаживаюсь из несмелого пассажира economy class
во взрывающегося смехом по-испански
вставляющего косящий глаз в аппарат "Canon"
покупающего уверенность в себе в зоне свободной торговли
подглядывателя и хвалителя клонящегося к концу века

Пласты цивилизации:
крестьяне из-под Житомира
кавказские горцы балты военнопленные
проваливающиеся сквозь землю нескончаемые шествия народов

С молитвенным пеньем вторгается в стены мечети собор Кордовы

В Неаполе негодяй на мотоцикле
вырывает у дамы сумочку толстый штатский в полиции
показывает гору сумочек сущий Освенцим

В сером дожде под Ватерлоо на поле разгрома и славы
простуженный пошмыгиваю носом

В гостиничке на рю де Соммерар запах из умывальника
и отчаянье эмигранта которым я не являюсь

На Альт Моабит 21/22 пьяный прощаюсь с другом
на минутку навсегда

Земля Европы и Азии горит под ногами
не чувствую ее жара

И не знаю чей голос не позволяет мне обернуться
когда покидаю Дубровник

Осень в Константине

И снова лес
пень знакомый пестун
к бурой груди прижимающий
зеленого сосунка

Здравствуй и прощай
мой многократный след
на усыпанной хвоей тропинке

Встречаю приветом
все что звучно и немо
то что идет за мною
и заступает дорогу

Скрипку Ванды
полную звучаний недопетых
такая щедрость и гордость
вкладывает в другие руки

Дыханье Клюхи
на бессильных моих коленях
ее тяжелая голова
с мольбой в глазах

Под открытым небом
Казик Сташевский
поет отцовские песни
отца не помнит я помню
А слушатели молодые
обнявшись танцуют
на каменных плитах

Приветствую вас встречи и прощанья
облако шум вершин хворост хрусткий

Глаза остерегающие губы
не смотри на меня такими глазами

Запоздалая мудрость
глупость сопровождавшая верно

Мир ты мой что не сбылся

Это я
дерево здешнего леса
капл его невысказанной речи
стекающая по коре