Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 57

Всё ново под луной Экклесиаста

Стихи

название

 

 

*   *   *

 

Сентенция «На свете счастья нет!»

блистает первозданной новизною.

И что важнее суеты сует –

коль не лукавить – для потомков Ноя?

 

Скитаясь на задворках бытия,

никто не сыщет истину вовеки

и не вернётся на круги своя,

как ветер возвращается и реки.

 

Что может о себе сказать еврей:

жестоковыйна избранная каста?

Плевать ей на великий ум царей –

всё ново под луной Экклесиаста.

 

В невинном «раньше» грустного «теперь»

яснее всех я различаю корни.

Мои потери горше всех потерь,

а мой позор позоров всех позорней.

 

Всех болей в мире боль моя больней.  

Из всех на свете прожитых любовей

моя острей, глубинней и сильней,

и тюрем всех моя тюрьма суровей.

 

Нерасторжимей нет моих оков,

дней нестерпимей, чем мое «сегодня».

Из всех вообразимых тупиков

мои тупей, мрачней и безысходней.

 

Под килем – ил, истлели паруса.

Восходам сроки, и закатам сроки,

но то, что мне нашепчут небеса,

никто другой не переплавит в строки.

 

И никому в моём последнем дне

не повторить моей предсмертной дрожи,

а смерть, когда она придёт ко мне,

не будет на другую смерть похожа.

 

 

 

*   *   *

                

                                              Воскресни он – она б ему дала  

 

                                                                                  И. Бродский

 

Когда пространства простодушный лик

скукожится в лечебнице до койки,

иной простор возникнет в этот миг,

как после затянувшейся попойки.

Ни мыслей не останется, ни дел,

лишь смутное сознанье пред кончиной: 

приди она – ты б ею овладел

или воскрес. Так просто. Без причины.

 

 

 

*   *   *

 

Когда Марина Цветаева собиралась в Елабугу, у неё сломался чемодан. Борис Пастернак взял верёвку, обвязал чемодан, попробовал на прочность и сказал, что «теперь выдержит, хоть вешайся». На этой-то веревке Цветаева и повесилась.

 

В городе, тебе чужом,

за морем, за рубежом

(адрес выцвел на конверте)

отступили гнев и боль,

саван твой пожрала моль, 

и не помнилось о смерти…

С похоронных тех времён

стёрлись все следы имён,

нет на мраморе ни знака,

лишь Марина в гулкой мгле

шепчет реквием в петле

из верёвки Пастернака.

 

 

 

*   *   *

 

– Что будет, мой ангел, когда я умру?

– Заплачет, голубчик, твой враг поутру,

и двое случайных знакомых заплачут,

и близкие вздох облегчения спрячут.

– А в ком же душа моя будет жива?

– Душа прохудится, исчезнешь едва.

– Что будет, мой ангел, когда я воскресну?

– Что будет, что будет…

воскресни сперва.

 

 

 

*   *   *

 

                                                      Лене Кешман

 

Всё то, что я у Господа украл,

я возвратил Ему –

пускай не сразу:

пар над ручьём,

бедовый перевал,

пчелу, перелетевшую во фразу,

в лесу – грибницу,

в озере – блесну,

в кошмарах – плач расстрелянного брата.

А что не возвратил – Бог даст – верну…

Бог не оголодает без возврата.

 

 

 

*   *   *

 

                                         Мне нравятся поэтессы…

 

                                                                             В. Соколов

 

Поэтессы не стареют

до восьмидесяти лет.

Глазки красят, ножки бреют

и рифмуют милый бред.

 

Седина для них – корона.

И внимание мужчин

принимают благосклонно,

как лекарство от морщин.

 

Строят козни, строят планы

точно, трезво, без прикрас…

И бросаются в романы,

каждый раз – в последний раз. 

 

 

 

*   *   *

 

Когда обратный адрес на конверте

уже не пишет твёрдая рука,

когда мы сами жаждем скорой смерти,

когда сработал механизм курка,

когда все океаны потрясенья,

не замечая, переходим вброд…

 

И свыше вдруг обрушится спасенье,

и в голову ударит кислород,

и мы стоим – всё те же и не те же, –

и в вечность простирается стезя,

и каждый знает, что в законе прежнем

уже ни жить, ни чувствовать нельзя, –

 

что делать нам тогда на лобном месте?

Геройский дух и святости запас

остались на предсмертном Эвересте.

Как дальше жить?

На сколько хватит нас?..

 

 

 

*   *   *

 

Есть в каждой жизни жребий переменный,

когда Всевышний к нам приходит в дом

для жертвы – и манящей, и священной,

но мы за ним не очень-то идём,

хотя Он вновь и вновь приходит в гости,

нередко в самый неурочный час,

всё глубже проникая в кровь и кости

и всё интимней отзываясь в нас.

И чем мудрее мы и ближе к смерти,

чем горше и скептичней опыт наш,

чем круче повседневность нами вертит,

чем беспардонней и богаче стаж,

чем глаже инструментами своими

шлифуем оправдание судьбе –

тем безысходней, тем неотвратимей

любовь к Несовершенному в себе…

 

 

 

ЛУКОМОРЬЕ

 

Хатка на курьих ножках кряхтит, босая,

свет из щелей на траву-марафет бросая,

воет за дальней просекой волчья стая,

Баба-Яга перед зеркалом ищет вшей.

 

Месяц всхрапнул до рассвета в пустом колодце,

спят комары и лягушки в глухом болотце,

и в рассуждении: «Выпить иль уколоться?» –

в позе мыслителя замер на пне Кощей…

 

Старый дурак – а ни проку в нём нет, ни толку,

скоро он зубы положит, поди, на полку,

смерть-то его в иголке – и сел на иголку,

мало того что у бабы он под пятой.

Леший котяру увозит на катафалке,

волки в колёса вставляют за палкой палку,

рыщут в болоте безнравственные русалки,

к ведьме кикимора просится на постой.

 

Вольно ли дышится вам в этой душной сказке,

где ни завязки, ни вымысла, ни развязки?

Или живёте вы, нечисть, не по указке?

Или к Жидовину тянетесь вы вдогон?

 

Мне за вас больно и совестно, сучьи дети!

Мы с Александром Сергеичем смылись в нети,

и потому, во-вторых, во-первы́х и в-третьих,

пьём натощак неочищенный самогон.

 

 

 

*   *   *

 

Тот нищенский надел, что я оставил Богу,

бесстрастно даровал он дочери моей.

И девочка ушла от отчего порога,

и суженым ей стал юродивый еврей.

 

Они в ущельях спят, прижавшись животами, 

скрываются в горах, им не по нраву свет,

и травку сушат впрок, и курят под кустами,

и думают, дрожа, что их счастливей нет.

 

А Тот, кто даровал младенцам их планиды,

вовек им не простит отцовскую вину.

По жертве Он, как зверь, не справит панихиду

и только отрыгнёт небесную слюну.

 

 

 

СЕЛФИ 

 

Вы не знаете Трестмана Гришку?

Отложите дела на потом!

Гришка носит короткую стрижку,

но зато он с большим животом.

Гришка – парень вполне добродушный,

уважает и власть, и закон

и, как всякий законопослушный,

год за годом под следствием он.

Не завёл себе Трестман ни треста,

ни заводика на стороне,

но сулит ему тёплое место

каталажка в родимой стране.

Он не прячет за пазухой фиги,

просыпается за ночь раз сто.

Пишет он гениальные книги,

правда, их не читает никто.

Прессой Гришка бывал опорочен,

бес – в ребре, седина – в бороде,

популярен весьма он и очень,

но пока что не выяснил где.

Пил он водку с якутским шаманом,

с чабаном надирался вповал,

кантовался по весям и странам,

где никто его в гости не звал.

Был в Заире, Зимбабве, Анголе,

с ним дружил каннибал и сексот.

Столько выжрал он с неграми соли,

что диета уже не спасёт.

Добывал он там нефть и алмазы,

потому и в долгах до сих пор,

но теперь он не ведает сглаза,

даже беса не видит в упор.

Пусть и скромный у Гришки достаток,

и житуха порою не мёд,

не берёт он подачек и взяток,

потому что никто не даёт.

Падал наземь орлом он и решкой

и в начальство не лез напролом

(лучше быть независимой пешкой,

чем в гадюшном дворце королём).

Любит жахнуть, но ведает меру

и, хоть много порол чепухи,

мог блестящую сделать карьеру,

если б только не лень и стихи.

Как цадик, он живёт отрешённый

(в мыслях – грешен, но в помыслах – чист).

Приходи к нему, умалишённый,

литератор, Мессия, артист,

узник гетто, жена замполита,

миротворец, астролог и проч. –

те, кому самому Айболиту

не под силу бы было помочь.

Он не станет играть с вами в прятки,

вы развеете беды вдвоём…

Если крыша у вас не в порядке,

запишитесь к нему на приём.

Версия для печати