Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 57

Возвращение в пространство

Земля и небо Бориса Слуцкого

Возвращение в пространство

 

 

Начинаю то ли лекцию, то ли концерт. О поэтах Великой Отечественной. Включаю когановскую «Бригантину». Ребята слушают.

 Кто написал?

Молчание.

Идем дальше. Павел Коган, Михаил Кульчицкий, Всеволод Багрицкий, Леонид Вилкомир, Юрий Левитанский, Семен Гудзенко, Ион Деген, Семен Липкин, Давид Самойлов, Борис Слуцкий…

О ком-то слышали, но не более. Потом подходят.

 Спасибо, – говорит мальчик лет примерно двадцати пяти. – Мы об этих поэтах вообще почти ничего не знали. Ни в школе, ни в институте нам о них так не рассказывали.

 Конечно, – добавляет другой. – Только День победы да День победы. Надоели со своим Днем победы, слышать невозможно.

Понимаю. Политики да чиновники все способны испоганить. Но все равно слова эти режут ухо. И что им ответить?

Больше четырех тысяч лет назад, соображаю я, евреи вышли из Египта. С помощью Бога ушли от фараона. И с тех пор ежегодно каждую весну празднуют свое освобождение. Не надоело. Победа в Великой Отечественной – тоже освобождение. Освобождение от такого рабства, которое ни одному фараону не могло прийти в голову.

И ухожу. А в голове все вертится этот список. Были и другие замечательные поэты войны. И Майоров, и Симонов, и Твардовский, и другие. Но все же почему так много евреев? И неожиданный ответ от Бориса Слуцкого:

 

А нам, евреям, повезло.

Не прячась под фальшивым флагом,

на нас без маски лезло зло.

Оно не притворялось благом.

Ещё не начинались споры

в торжественно-глухой стране.

А мы – припёртые к стене –

в ней точку обрели опоры.

 

Повезло?

В чем повезло? В том, что «без маски лезло зло»? Нет.

В том, что «точку обрели опоры». Многие фронтовики признавались, что годы войны после страшных репрессий тридцатых годов стали для них временем относительной свободы. А молодые евреи отыскали в стране того времени «точку опоры». Потому что вместе со всеми, наконец, как равные среди равных, пошли на бой с «фараоном» XX века. Вместе. Со всеми. В тот момент им казалось, что поиск единства со страной проживания, землей проживания увенчался успехом. Можно было наравне со всеми воевать и умирать.

Поскольку со страной в тот момент был Бог. Здесь сразу же уместно вспомнить фразу Семена Липкина, произнесенную в споре с Василием Гроссманом: «В войне победил Бог, вселившийся в народ». Нетрудно уловить параллель с напутствием Иисусу Навину: «Никто не устоит пред тобою во все дни жизни твоей; и как Я был с Моисеем, так буду и с тобою; не отступлю от тебя и не оставлю тебя».

Слуцкий был среди первых. Майор, политработник. Он даже после войны долгое время сохранял офицерские привычки и поведение. В семидесятых я недолго ходил в семинар, который он вел при журнале «Юность». Поразило: «После того как я подвел итог, – заявил Борис Абрамович, – остальные должны молчать». Не дословно, но примерно так. Юрий Левитанский рассказывал мне, что Слуцкий довольно регулярно звонил ему и Давиду Самойлову и требовал отчета о проделанной работе: что пишешь? что написал? почему так мало?

Одним словом – комиссар. Наверно, он долго не мог демобилизоваться, закончить войну.

У меня есть подозрение, что выступление Слуцкого на том постыдном собрании, когда исключали из Союза писателей Бориса Пастернака, вызвано теми же причинами. Ведь не опубликованный в СССР пастернаковский роман к тому времени Слуцкий явно не читал. Предположить, что этот смелый человек чего-то испугался, тоже не могу. Здесь, скорей всего, другое. На дворе 1958 год. Война еще свежа в памяти. Всего лишь тринадцать лет прошло после Освенцима и Майданека. И победили ведь не только Германию, но и ее главного союзника – Италию. А посему как мог себе позволить Пастернак опубликовать роман на территории «фараона»!

Еврейская тема у Пастернака почти не явлена в отличие от послевоенного Слуцкого, который «прозревал в себе еврея». Но она жила и в как бы крещенном в православие Пастернаке. Причем жила довольно странно, даже таинственно и малопонятно. Малопонятно, если не учитывать бытовавшие и в его сознании параллели с древней историей. Известно, например, что Пастернак крайне негативно отреагировал на стихотворение Мандельштама про «кремлевского горца», заявив, что оно не имеет никакого отношения ни к литературе, ни к поэзии. О вкусах не спорят. Но то, что он сказал позднее Надежде Мандельштам, расшифровке практически не поддается: «Как он мог написать эти стихи – ведь он еврей!» Вы что-нибудь понимаете? Какое отношение это антисталинское стихотворение Мандельштама имеет к еврейству? У меня ответ один: в 1934 году, еще до начала массовых репрессий, для Пастернака Сталин еще был Моисеем, а для более прозорливого Мандельштама – уже «фараоном».

Конечно, русская земля, которую, казалось бы, уже нащупал Слуцкий и другие молодые поэты перед лицом войны, начала уходить из-под ног Слуцкого уже через несколько лет после того, как отгремели последние выстрелы. Не сразу. Постепенно вспомнилось, что носит в себе, как заразу, проклятую эту расу. Заставили вспомнить и уже никогда больше не забывать. Как мне кажется, здесь кроется главная послевоенная трагедия Слуцкого: победив одного «фараона», он вернулся домой, в «землю обетованную», но обнаружил там другого «фараона» – советского. И русскому поэту Слуцкому с горечью пришлось признать: На русскую землю / права мои невелики.

И – как безысходное утешение: Но русское небо никто у меня не отнимет.

Конечно, не отнимет. Тем более что небо, в общем-то, общее, в нем нет границ и национальностей.

Но прозревать свои корни в небе – тоже очень еврейская черта, сложившаяся за тысячелетия странствий.

Поэт Слуцкий победил. Гражданин Слуцкий потерпел поражение после великой Победы. В чем и признался:

 

…Не пробился я, а разбился,

Не прорвался я, а сорвался.

Я, шагнувший одной ногою

То ли в подданство, то ли в гражданство,

Возвращаюсь в безродье родное,

Возвращаюсь из точки в пространство.

 

Где-то в этом безграничном, безгосударственном, «бесточечном» пространстве пребывает Слуцкий и по сей день. Вместе со своими великими стихами.

 

Версия для печати