Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 57

Поэтесса из Помпей

Маленькая поэма

Поэтесса из Помпей

 

 

Теперь, когда литературный текст

упорно избегает описаний,

а живопись не сделалась терпимей

к попыткам пересказывать её,

мне слышится, что кто-то произносит

обрывки фраз, облюбовав портрет,

писавшийся по влажной штукатурке.

Наверняка, подхватываю я,

при многих неизвестных он-то помнит

ловушку стен – с одной из них он сросся;

пошедший трещинами потолок,

обрушившийся вместе с частью крыши;

завесу пепла, падавшего так,

как будто брал реванш первичный хаос…

Засыпан во спасенье, он не видел,

и слава богу, огненную реку,

но знает, каково быть погребённым

тому, что изображено надолго:

ты был и есть, а всё равно что умер.

 

Летосчисленье от двузначных цифр

давненько перешло к четырёхзначным,

когда он вспомнил воздух побережья,

одновременно вынося на свет

философиню юную времён

Веспасиана, Плиниев и многих,

кого бы стоило упомянуть. 

 

…Прошу простить, экскурсии не будет.

В Неаполе и так полно приезжих.

Есть предложение остаться дома

под тем же средиземноморским небом

в разноголосом городе нагорном,

где – вот-те шанс – ещё не всё помстилось,

где можно жить на улице Пророков,

но ведь и там зависят от удачи.

 

____

 

Скажите, вы встречали миловидность,

не уступающую красоте?..

Вот-вот… Дышали многие неровно.

Отдельный случай – некий мастер фресок,

немногословный, с критскими корнями…

Вы шутите? При чём тут нелегал?

Стенною живописью дорожили,

а стало быть, и пришлым живописцем.

Но кто бы знал, какое испытанье –

творить своё и ладить с тем, кто платит.

Не самый лёгкий хлеб – тут мы сойдёмся.

Зато бывают дивные минуты,

когда, глядишь, белёная поверхность

становится почти амфитеатром,

годящимся для действующих лиц,

а отдалённый островной пейзаж

вдруг выдаёт себя за италийский

 

Благоволя, искусство ворожит

творящему его. А как иначе

конец зимы совпал бы с приглашеньем

на роспись дома, где она жила,

где чтили образованность и негу

и над столом подвешивали ветку

расцветших роз: для нас – прообраз люстр;

для помнящих латынь sub rosa dictum,

что означает сказано под розой

(мол, сказанное здесь пребудет в тайне).

Ну что же, он увидит ветку роз

в триклинии, но, правда, мимоходом.  

 

Перемещаясь около стены,

переставляя лестницу бесшумно,

меняя кисти и снимая с них

остатки красок скомканной тряпицей,

он заодно прислушивался, чтобы

не упустить легчайшее шуршанье

её пластичной, чуть не в пол, туники;

не обернувшись, представлял себе:

ткань, обтекая щиколотки, льнёт к ним –

и делал вид, что ничего не слышит.

Попутно обнаружилось: его

трудам её приходы не мешали –

наоборот. Знаком вам этот признак?..

 

Был тот нежаркий день, когда, закончив

одну из первых сценок – две служанки

несут питьё и фрукты госпоже, 

он выглянул за дверь: его сманило

смягчаемое дымкой освещенье;

а вышло предпочесть ближайший выступ 

и зрелище минутное поверх 

самшита – не помехи для обзора. 

 

Окаменев на каменной скамье,

она сидела, напружинив спину, –

помпеянка, подобная фиванским

царевнам или дочерям везира, –

и вот, как будто отменяя сходство,

неторопливо поднесла к губам

привычный к записным дощечкам стилос,

застыла, явно вслушиваясь в нечто,

и что-то промелькнуло на лице

разок-другой, стирая отрешённость.

 

Довольно скоро на другой стене

раздвоенные флейты музыкантов

как бы указывали на танцоров –

танцовщицу с танцовщиком, чьи руки

почти совпали по горизонтали,

но дерево своим прямым стволом

препятствовало их прикосновенью.

 

Что до него, он будто поостыл

к нарядной охре, праздничной сиене;

изображал танцующих, а видел

сквозь них – и вместо них – одну её

в зелёном одеянии с лиловой

накидкой от прохлады или ветра;

припоминал асимметричность черт,

таких же переменных, как погода, –

пока не понял, что перебирает

подробности, конечно же, портрета.   

 

Хозяин дома был довольно редким

заказчиком: не думал торговаться,

оговорил ряд фресок, дал свободу,

не докучал – ценил дневное время.

Прислуга перешёптывалась: пишет

 

Когда пришёл? Под сумерки, с обычным

его приветствием; взглянул на стену –

там наконец дописывался танец.

«Традиционный, в общем-то, сюжет,

но тем важней подход и исполненье.

Сказать по правде, фрески фрескам рознь:

одни теснят, другие же, напротив,

способны увеличивать пространство.

Мой атриум себя перерастает…»

Что живописец? Поблагодарил,

как должно, и прибегнул к монологу:

«А я как раз обдумывал возможность,

не столь традиционную: дополнить

намеченное прежде небольшим

изображеньем, вписанным в окружность.

В те месяцы, когда нет роз, оно

могло бы заменять их, украшая

триклиний, если б это был портрет

живущей здесь молоденькой особы».

Заказчик, поразмыслив, произнёс:

«Поговорю с племянницей. Ей слово».

Прощальный жест – и вышел. Прояснилось,

кто кем кому доводится; при этом

образовалась краткая цепочка:

родители – несчастье – опекун. 

 

Откажет? Вряд ли. Мастер полагался

не на тщеславие – на любопытство.

А около полудня, уловив

шуршание, напомнившее шелест,

и услыхав негромкое согласна,

он пожалел, что речь лишь о портрете;

но поспешил найти в углу пергамент

и палочку коричневой сангины,

а вслух всего-то и сказал, что ей

придётся посидеть не шевелясь.

…На зарисовке были пальцы рук,

и только: повторить всё остальное

он мог бы на любой стене вслепую.

 

Само собой, хватило бы и сходства;

а между тем задуман был портрет

её, но исключительно в минуту,

когда вдруг сделался он очевидцем

того, что люди знают понаслышке.

Случайности обязан был соблазн – 

передоверить замкнутости круга

те самые летучие мгновенья.

И тут она бы, преобразовав,

когда б хотела, точку в запятую,

продолжила бы письменно иль устно:

принёсшие немногие слова

и ощущенье быстрого озноба

от шейных позвонков до промежутка

между лопаток, помнящих о крыльях.

 

И он довёл затею до конца,

избегнув даже малого зазора

меж тем, что смог оставить на стене,

и тем, что до того лишь представлялось.

Не это ли и есть, в конечном счёте,

условие рождения шедевра?

 

Взглянуть на результат пришли вдвоём.

Она, сперва смутившись, улыбнулась.

А он, то есть заказчик, оценил,

хотя в какой-то мере усомнился:

«Немного непривычно». – «Это так, –

заметил живописец, – нужно время».

И знать не знал, что он как в воду смотрит.

 

В кои-то веки выбрался к заливу –

поплавал, пообсох; смотрел на мыс

и в сторону Везувия. Пейзаж

нуждался в постоянной доминанте,

хотя вполне достало бы и мачт

и парусов, из коих оба верхних

не алого – пурпурового цвета.

Понаблюдал, как разгружали судно:

недавние гребцы тащили, горбясь,

мешки с зерном, ввезённым из колоний;

управятся – отпустят их на время

в недальние харчевни, в лупанарий.

А он, куда бы он теперь хотел?

С приятелем в таверну? Иль к подруге?..

Когда-нибудь он будет независим;

обзаведётся белыми стенами,

распишет их, на самой светлой вспомнит,

как движется и как живёт вода, –

повеет в доме, где б он ни был, бризом…

И пусть бы там со временем звучало

не менее двух детских голосов,

которые перемежал бы женский…

 

Всего только и было, что письмо.

Такая-то приветствует сестрёнку!

Надеюсь, ты и дядя наш здоровы.

Супруг мой среди лета отбывает

в Кесарию, потом в Александрию;

а я – ты угадаешь – остаюсь

одна с детьми и няньками детей.

Ах да, поклонник твой спросил недавно,

здорова ль ты, не скучно ль там тебе?..

До нас доходят слухи, будто к вам

паломничество: все хотят увидеть

какие-то особенные фрески.

При этом в один голос говорят

про твой портрет – чудесный, надо думать.

Давай-ка приезжай, побудем вместе…

 

Поспрашивали; к августу нашлись

попутчики – супружеская пара.

Дощечки, стилос, лёгкие одежды

(поездка ненадолго) и подарки

уложены в плетёные корзины.

Не навсегда прощаемся… Спешит

повозка, затенённая от солнца,

мощёной древнеримскою дорогой,

рассчитанной на скорость колесниц.

 

И каждый знал, что на подходе осень;

а осень, приближаясь, состоится

для тех, кого принудит сняться с мест

под видом частных дел и обстоятельств

перезагрузка силовых полей

до срока икс, и ни минутой позже –

пока ещё у всех есть имена

и прочее, включая шансы выбыть

из зоны извержения вулкана,

где скоро будет некого спросить,

что говорила местная кассандра,

вещавшая на улице торговой,

а иногда вблизи Морских ворот.

 

____

 

Ну и ещё немного. Говорят,

что невозможно выиграть у жизни.

А как по-вашему?.. Что удивляет,

так это совпадение сюжетов. 

…Спустя эпохи в социуме новом

являются два новых персонажа.

На этот раз на берегах иных

пунктиры, покружив поврозь, приводят

в то здание, где Геркулес и Флора

между колонн на портике над входом.

Доставшись в магазине «Книги стран

народной демократии», портрет –

да-да, тот самый – воспроизведён

в альбоме европейского искусства.

Всё заново. А город – у залива;

занятья: стенопись – и стихотворство

(сопровождаемое акварелью);

и сколько-то совсем других причин,

из-за которых два инициала

не подвести под общий знаменатель.

Версия для печати