Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 57

Ночные травы Елены Игнатовой

К семидесятилетию поэта

Нчные травы Елены Игнатовой

 

 

 

Лето. Солнечные плёсы. Ветер на полях.

Начинаются покосы, грозы в тополях, 

в грязном озере лягушки, косяки мальков,

под кроватью у мальчишки банка червяков.

……………

 

Свист ветра, гибель жабы под телегой – 

печали деревенского житья.

Ребята разорили муравейник.

Куда деваться нищему народу 

сутулых теплокровных муравьёв?

 

Тот, кто хотел бы поговорить о композиторе, должен иллюстрировать речь эпизодами его музыки. Вот так, прерывая текст цитатами, то есть музыкой, и попробую высказаться о книге Елены Игнатовой «Ранний снег. Стихи разных лет».[1] Пусть музыка стихов прерывает высказываемое: она уж точно обладает правом перебивать.

 

Детства страшный короб, 

расписной снаружи, тлен внутри.

Отчий дом в недвижных разговорах.

Родственники. Пустыри.

……………

 

Спасибо же за нелюбовь, за чёрный дым беды…

 

Не может не всплыть «Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма»… Эту строку Осипа Мандельштама, обращенную, судя по контексту стиха, к русскому народу, принято понимать как подчеркивание поэтом своей еврейской особости, своей отделенности от нации, чьей речи названный «привкус», по мнению многих, не свойствен. Мотив мучительной и плодотворной «еврейскости» в поэтике Мандельштама неизбежен, ведь его предназначение – «с известью в крови для племени чужого ночные травы собирать». 

Елена Игнатова мало что не принадлежит к каким-либо инородцам в России. Для нее русское «племя» – родное до мозга костей, до озноба, до пламенной национальной обидчивости. И, однако, иные стихи ее нового сборника поражают именно горечью и одиночеством, обнажая для нас не слишком привычную (хочется сказать «необщую») грань русского менталитета.

Хвойной, хлебной, заросшей, но смысл сохранившей и речь

родине среднерусской промолвив «прости»,

я просила бы здесь умереть, чтобы семечком лечь

в чернопахотной смуглой горсти.

.………………

 

Ничего не проси у страны – ни любви, ни суда, 

первородства души не заменишь её чечевицей.

Сколько можно, несу непосильное бремя труда

соглядатая, очевидца.

.………………

 

И вот на стёртый лед, под пресную метель 

тень сгорбленная из могилы выйдет.

Не Батюшков ли та истонченная тень?

 

Чернеется в горсти разбитая свирель, 

он воду черпает у монастырских стен, 

зияет рот, искривленный в обиде.

 

В России под названием «СССР» (а именно там написана большая часть стихов сборника), должно быть, только так и мог чувствовать себя совестливый и ранимый русский человек, не позволяющий себя оболванить. Но сколько же требовалось духовной культуры, чтобы сохранить самостояние в возведенном с помощью кнута хлеве для народа! 

 

Я живу в новостройке, где небо по локти в земле,

где сиамские кошки гуляют в остывшей золе…

.………………

 

Отсырели у неба крылья, 

провисает оно бессильно, 

между крыльев ему вогнали 

петропавловское остриё. 

 

Елена Игнатова, любящая и умеющая вникать в историю, заглядывает в прошлое своей родины то с любованием, то со страхом и растерянностью. Слишком чутка она к боли соотечественников, чтобы горделиво упиваться если не настоящим, то хотя бы прошлым. Или будущим.

 

Лежит российская Горгона. Ей темно,

и тонкой сетью льда лицо оплетено, 

и ужаса на нём застыло выраженье.

………………

 

Зашевелились холмы серою смушкой.

Колокола голосят, как при Батые.

На сухари обменяли кольца в теплушке

Зина, Наталья, Любовь, Нина, Мария…

.………………

Как мне прожить на высокой, не рвущейся ноте,

как избежать и запоя, и воя, удавки, угарной избы?

 

Но если уж мы заговорили о непримиримой личности поэта, с необходимостью всплывает слово «странность». Какой истинный поэт не странен? Поэзия всегда к кому-то обращена, и стихотворец невольно оказывается на людях, даже в одиночестве. Нет, может быть, ничего ценнее этого одиночества, и на примере Елены Игнатовой мы убеждаемся в том, что поэт решается быть собой, находясь лицом к лицу с трудноопределимыми стихиями, схватывая и сохраняя неожиданные связи между картинами жизни, мыслями, словами, звуками. Тут поэт неизбежно странен даже себе самому – надежное свидетельство того, что у его творчества есть мотив (и двигатель) куда более высокий, чем желание сочинять и обретать читателей. Как поэт попадает туда, куда попадает? Это остается загадкой для него самого.

 

В самом начале молодости о как темны слова.

Стихи, как дикие яблоки, зелены и круглы…

………………

 

И где она, земля лидийских гордецов,

золотоносных рек и золотых полотен,

где мир в зародыше, где он ещё так плотен,

где в небе ходит кровь сожжённых городов,

где человек жесток, и наг, и беззаботен…

……………… 

 

Неисчислимые длинные очи следят винограда,

как пожухает листва, осыпая ограду,

как зарумянится слива от долгого взгляда.

 

Можно следовать за движениями чувств и разума Елены Игнатовой, словно путешествуя внутри особого ландшафта, и этот ландшафт становится личным достоянием читающего, потому что понимание стихов требует сотворчества. Поэзия такого рода не устаревает. Годы лишь прибавляют ей ценности, как марочному вину.

 

Ладоням памятно живых биенье птиц,

а похороны отдают кутьёю

и бабушка в мельканьи светлых спиц

как бы отделена от нас чертою

улыбок навсегда отцветших лиц

и паром над кладбищенской травою.

………………

 

…в старых московских церквах,

где прилежные лица святые к высотам подъемлют…

………………

О, ранним снегом зверь босой

хворает, мёрзнет птица,

когда пустынной полосой 

над ними осень мчится.

………………

 

Господи, Твоя воля. Разве можно измыслить, «изобрести» такую новизну и такую правду эпитета: бабушкины спицы – светлые, у святых лица – прилежные, зверь – босой… 

В какой же алмазной трубке располагаются богатства Елены Игнатовой? Она наследует, разумеется, всей русской поэзии. И все-таки имя кого из тех, кто оставил наследство, первым приходит вам на ум?..

Вслушаемся в величавость строк.

 

Окостенелый снег расправлен в декабре, 

леса оголены и стали без дыханья.

……………… 

 

Марсия дудкой клянусь, Марсия кожей, 

тою кифарой, что нынче разбита, увы, –

нет ничего пустотелого слова дороже,

хвойного звука ручья, вечного шума травы.

………………

 

Ты увидишь монгола в коровьей одёже до пят

и степных мудрецов, испытавших, горят ли божницы, –

отшатнётся Рязань, закусив окровавленный плат,

и волчица придёт в городище разбитом щениться…

………………

 

Мы поднимались в ночь из глубины.

Тяжёлый свет всходил по вертикали

к высотам города, где нас почти не ждали,

и были голоса едва слышны:

«О, помнят ли о нас или, как мы, устали?»

 

Тяжелый свет восходит у нее по вертикали параллельно уже некогда восходившему свету… В Петербурге поэты сойдутся снова. Диалог двух петербуржцев иногда безотчетен: в одном из стихотворений книги я обнаружил на расстоянии в пару строк слова «ласточка» и «соломинка»! Но это общность воздушного течения, бессознательная преемственность, а не подражание. Кому как не Елене Игнатовой подходит мандельштамовское «Не сравнивай, живущий несравним». Она идет по снегу одна, всей грудью вдыхая разреженный воздух вершин русской поэзии.

 

 



[1] Библиотека «Иерусалимского журнала»: Иерусалим, 2011.

Версия для печати