Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 56

«Воспоминанья зарифмую, чтоб не томиться ими впредь...»

Об Александре Межирове

воспоминанья зарифмую

 

 

Разрозненные воспоминания решила записать и вот предлагаю читателю, чтобы – почти по-межировски – не томиться ими впредь.

Общение с поэтом было для меня не только родственным. Он был «юности моей кумир», как писала о Межирове Татьяна Бек. Одно из самых любимых моих стихотворений о любви – межировское:

 

И обращается он к милой:

– Люби меня за то, что силой

И красотой не обделён.

Не обделен, не обездолен,

В поступках – твёрд, а в чувствах – волен,

За то, что молод, но умён.

 

Люби меня за то хотя бы,

За что убогих любят бабы,

Всем сердцем, вопреки уму –

Что некрасивый я и слабый

И не пригодный ни к чему.

 

Моя мама, двоюродная сестра Межирова (их матери, урожденные Залкинд, – родные сестры), была очень близка с поэтом, рассказывала, как перед самым уходом на фронт в 41-м (Полумужчины, полудети, / на фронт ушедшие из школ...) семнадцатилетний Шурик, одетый в шинелку не по росту, пришел на Ордынку прощаться с ней и со своей тётей, моей бабушкой Олей:

 

Без слёз проводили меня...

Не плакала, не голосила,

Лишь крепче губу закусила

Видавшая виды родня.

 

Написано так на роду.

Они, как седые легенды,

Стоят в сорок первом году,

Родители-интеллигенты.

 

Видавшая виды родня... Семья Залкиндов жила в Чернигове в доме деда, земского врача. Абсолютно ассимилированная семья, в которой говорили и читали по-русски. Часть детей получила образование в Цюрихе. 

Равнодушие к быту (а тут ещё и война!) сформировалось у Межирова с детства. Изысканная еда, комфорт – совершенно не культивировались в наших семьях. Нищенству этого духа / вовеки не изменю.

 

Моя мама была для двоюродного брата тем самым Читателем, который, по несколько парадоксальному высказыванию Межирова, отличается от Поэта «разве что формально»... Он подарил ей еще рукописную «Бормотуху» с ликбезовскими замечаниями на полях, например: «Розанов, Леонтьев – поздние славянофилы-националисты, люди гениальные, но морально безумные». А вот подписанная маме «Бормотуха» из перестроечного «Огонька»: «...на память о тревожной осени и бормотухе бытия земного».  

 

В память врывается звонок Межирова моей маме на Кировскую в те же 90-е годы: «Дусинька! Ты должна бросить все – больных, Марка, Олечку – и бежать смотреть “Холодное лето 53-го”. Это нельзя пропустить». 

 

 

У меня сохранилась черниговская фотография начала 30-х, на которой в нижнем ряду справа – маленький Шура Межиров (уже тогда с каким-то особенным, недетским, «поэтическим» взглядом), рядом – младшая сестра Лида, за ней – старшая, моя мама, будущий врач, затем – Гриня, ставший режиссером (Григорий Залкинд), который был знаменит в 70-е годы в театральной Москве как постановщик «подпольных» спектаклей театра абсурда. По рассказам актеров, репетицию он начинал строками из межировской «Баллады о цирке»: Но это всё-таки работа, / Хотя и книзу головой...

 

Эту вещь очень любил и академик Колмогоров, который написал автору: «В чем смысл “Баллады о цирке”? Превращение жизни в бессмыслицу и сохранение чести и достоинства в бессмысленном мире».

 

Увы, из нашей же семьи вышла будущая «пламенная революционерка» Розалия Землячка (урожденная Рахель Залкинд). О ней в семье не говорили, наверное, и потому, что помимо многих уничтоженных «врагов революции» на ее совести собственный шестнадцатилетний племянник Беня, талантливый скрипач, обвиненный в те «окаянные дни» в контрреволюционной деятельности и приговоренный к расстрелу. Его мать, тетя Ася, двоюродная сестра Землячки, с которой они вместе росли в Чернигове и учились в Цюрихе, отправилась из Чернигова в Москву к сестре, занимавшей высокий пост в правительстве Ленина, в надежде, что та спасет безвинного юношу, но получила отказ...

 

Межиров рассказывал мне, что Володя Ульянов, проигрывая в городки, в бешенстве ломал биту. Может быть, поэт сочинил это для того, чтобы я лучше представляла себе фанатизм вождя революции? Не знаю, но определённое влияние на моё мировоззрение в те юные годы легенда (или межировская придумка) оказала.

 

Стихотворение «Чернигов», безусловно, навеяно историей семьи:

 

Была в Чернигове когда-то

Кривая улица.

Над ней

Дома сутулились горбато,

Перемогая бремя дней.

Вид этой улицы был кроток,

Движенья невысок накал.

Лишь стук извозчичьих пролёток

В дома чуть слышно проникал.

 

Из Чернигова часть семьи перебирается в Москву, часть – в Ленинград. В Москве Межировы поселяются в Лебяжьем переулке, в большой коммунальной квартире на первом этаже: «Переулок мой Лебяжий, / лебедь юности моей».

Евгений Евтушенко в стихотворении, посвященном Межирову, пророчил: «В переулок Лебяжий вернется когда-нибудь в бронзе...»

 

Почти каждый выходной мы с мамой приходили на Лебяжий, где собиралась вся большая семья и где я, подросток, влюбленный в поэзию, воспринимала молодого Межирова не иначе как молодого Блока, стихи которого он иногда читал нам вслух. Всем в этом доме заправляла суровая няня Дуня, обожавшая Шуру. Это её увековечил он в классическом «Серпухове».

 

Прилетела, сердце раня,

Телеграмма из села.

Прощай, Дуня, моя няня, –

Ты жила и не жила.

 

Паровозов хриплый хохот,

Стылых рельс двойная нить.

Заворачиваюсь в холод,

Уезжаю хоронить.

 

Мама Межирова, тетя Лиза, читала мне Некрасова, а из стихов своего сына воспринимала, пожалуй, только ранние…

Это о ней, тишайшей интеллигентной женщине, окончившей в Киеве классическую гимназию, Межиров, «мистификатор милостью божьей» (как метко кто-то сказал о нем), написал в как бы автобиографической «Балладе о цирке»: Метель взмахнула рукавом, / И в шарабане цирковом / Родился сын у акробатки.....

Он частенько рассказывал доверчивым слушателям, что его мать была акробаткой в цирке (что так же далеко от истины, как и «учительница немецкого языка», деталь, неведомо откуда возникшая чуть ли не во всех биографиях Межирова). Не зря моя мама называла его мальчиком из Колпино.

 

Мальчик жил на окраине города Колпино.

Фантазёр и мечтатель. Его называли лгунишкой.

Много самых весёлых и грустных историй накоплено

Было им за рассказом случайным, за книжкой.

 

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  . 

 

Здесь он жил. Много разных историй накоплено

Было им. Я поверил ему.

 

Пришлось и нам поверить в историю о том, как, будучи в Тбилиси, он участвовал в... мотогонках по вертикальной стене! Наша реакция, естественно, была такая, что это очередной «мальчик из Колпино». И вдруг некий дачник (мы вместе с Межировыми жили в то лето на Клязьме, на даче у родственников) с восторгом рассказывает, что своими глазами видел недавно в Тбилиси, как московский поэт (!) ездил на мотоцикле по вертикальной стене.

 

О, вертикальная стена,

Круг новый дантовского ада,

Мое спасенье и отрада, –

Ты всё вернула мне сполна.

 

Есть у Межирова стихотворение, которое я всегда читаю на могиле своих родителей, а теперь и на его могиле в Переделкино.

 

Улетаю по работе

возле моря зимовать.

Телеграммы о прилёте

больше некому давать.

 

Это маленькое тело,

просветлённое насквозь,

отстрадало, отболело,

в пепел переоблеклось.

 

От последнего недуга

умирала тяжело,

а насчёт бессмертья духа

я не знаю ничего.

 

Остаёшься в слове сына

полуграмотном, блатном, –

и болит невыносимо,

ходит сердце ходуном.

 

Одним из любимых поэтов Межирова был Борис Слуцкий. Помню, как на похоронах моего отца в 1986 году, стараясь меня хоть немного отвлечь, Межиров читал мне гениальное стихотворение Слуцкого «Старухи без стариков». В черные дни перед антипастернаковским собранием Межиров срочно улетел в Тбилиси и умолял Слуцкого лететь вместе с ним. Слуцкий не согласился...

 

Вспоминаются и вспоминаются эпизоды…

 

Когда Евтушенко приезжал летом на дачу, Межиров восклицал, обращаясь к годовалой племяннице: «Лена, малолетка, ты сосешь бессмысленно соску и не понимаешь, что перед тобой Поэт!» И уже в более поздние годы, сравнивая Евтушенко и Бродского, говорил, что «истинного вещества поэзии» изначально у Евтушенко больше, но Поэта делает и его биография, а Евтушенко, в отличие от Бродского, порой разменивал себя по мелочам.

Помню рассказ Межирова о невероятной в те годы популярности Евгения Александровича (конечно, из серии «выдуманных историй», но очень характерный): «У меня вышла новая книжка, не хватило авторских экземпляров, пошел в книжный, несметная очередь за... новой книгой Межирова! Присмотрелся. Выходящие из магазина вырывают листы с предисловием, а оставшиеся страницы выбрасывают. Автором предисловия был Евтушенко!»

Тот, кто в 2006 году был в ЦДЛ на презентации новой книги Межирова «Артиллерия бьет по своим», наверняка запомнил взбежавшего на сцену сияющего Евтушенко, держащего в руках «Артиллерию...», выпущенную, прежде всего, его усилиями: «Сегодня счастливейший день в моей жизни: у меня в руках новая книга моего учителя – поэта Межирова!»

 

Некоторые высказывания, которые я слышала от Межирова в той или иной ситуации, были для меня так важны, что я до сих пор (к месту и не к месту!) повторяю их своим друзьям:

 

Цивилизация – это когда одинаково спасают молодого умирающего Моцарта и нищего бездомного старика.

 

Отношения мужчины и женщины – это загадка, это невозможно обсуждать (при моей попытке поговорить об общих знакомых).

 

Поэт – это, например, Тютчев, мы же – стихотворцы.

 

Помню, на мой уклончивый ответ по какому-то поводу он воскликнул: «Не говори, как Шеварднадзе!» – имея в виду дипломатические качества последнего. Известно, кстати, что Шеварднадзе, высоко ценивший межировские переводы грузинских поэтов, приглашал его эмигрировать в Грузию.

 

В ответ на письмо внучки Анны (ей посвящено «Анна, друг мой, маленькое чудо»), которая писала ему из Америки: «Саша! Здесь люди не знают слово “неудобно”», боготворивший ее дед отвечает: «Если люди забудут это слово, они съедят друг друга». И как почти пророчески звучат посвященные ей же строки в стихотворении «Птаха»:

 

Я не хочу, чтобы она вернулась,

Чтоб в этот смрад кромешный окунулась,

Чтоб в эту милосердную страну

Попала на гражданскую войну.

 

Сталкиваясь с теперешним повальным интернет-творчеством, часто вспоминаю межировское: Да пребудут в целости, / Хмуры и усталы, / Делатели ценности – / Профессионалы.

Как-то по просьбе своего друга, писавшего стихи, я предложила Межирову «посмотреть» их, на что услышала незабываемое: «Олечка, я так боюсь графоманов!» Зато, когда он чувствовал зерно истинного таланта, восхищению его не было предела. В нашем последнем разговоре в Нью-Йорке он просил меня разыскать в Израиле Раю Абельскую, свою ученицу по семинару поэзии на Высших литературных курсах. («Гениальный бард! Напоминает Вертинского!..»)

Мы встретились с Раей Абельской на ее вечере в Тель-Авиве, она исполнила там романс, посвященный Межирову:

 

Вы всегда были рядом, хотя не встречались годами мы.

Вы не здешний жилец, не под силу Вам спорить с судьбой,

Каждый шаг по земле причинял Вам такое страдание,

Что сжимается сердце при мысли о Вас, дорогой…

 

В 1990 году поэт вернулся в Москву после поездки в Израиль, восхищенный, пораженный Страной («Я знаю, почему Бродский не хотел приезжать в Израиль: боялся, что не сможет после этого писать стихи!») и при этом разочарованный новыми репатриантами. Не усмотрев в них сионистского настроя, он писал: «В стране, где когда-то люди по болотам с автоматами наперевес ползли по пояс в воде, борясь за высокие идеалы, сейчас стоят в очереди, чтобы захватить стакан кофе из бесплатного автомата в центре абсорбции».

 

В 92-м, незадолго до неожиданного отъезда Межирова из России, я была у него дома со своим знакомым, приехавшим в гости из Израиля, большим почитателем поэта. Межиров читал нам новую, еще не изданную тогда поэму «Позёмка»:

 

Но и это всё – схоластика,

Потому что по Москве

Уж разгуливает свастика

На казённом рукаве.

На двери, во тьме кромешной,

О шести углах звезда

Нарисована поспешно –

Не сотрётся никогда.

Тёмная заходит злоба

За неоохотный ряд –

И кощунственно молчат

Президенты наши оба...

 

Это был, конечно, крик души, состояние, которое и стало, возможно, причиной неожиданного отъезда поэта из России. Поэтому он был весьма удручен «практичной» реакцией моего знакомого: «Как после того, что я ему прочитал, можно было спрашивать меня: “А на какие средства вы бы смогли жить в Израиле?!”»

 

О смерти Межирова по русскоязычному израильскому радио сообщили раньше, чем в Москве и Нью-Йорке.

 

В одном из своих поздних стихотворений поэт пишет:

 

В переулке крутом

                           к синагоге отверг приобщенье,

В белокаменном храме Христа

                           над рекой в воскресенье –

                           отвергнул крещенье, –

Доморощенна вера твоя

                           и кустарны каноны,

Необрезанный и некрещёный.

 

Думаю, Поэзия и была религией Александра Межирова

Версия для печати