Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 56

В моём шкафу стоит скелет

Стихи

название

 

 

 

*   *   *

 

Вот козьей горною тропою

К ручью крадётся боевик,

Но поджидает силовик

Его с ружьём у водопоя.

 

При этом оба с перепою,

И бородат обоих лик,

И каждый в этот краткий миг

Охвачен яростью слепою.

 

И свой у каждого Аллах,

Что нынче, в принципе, возможно,

И каждый при своих делах,

Каких – сообразить несложно.

 

Один брюнет, другой брюнет,

И разницы меж ними нет.

 

 

 

*   *   *

 

В моём шкафу стоит скелет,

На вид мужской скорей,

И, хоть уверенности нет,

Похоже, что еврей.

 

Есть что-то в нём, ну, как сказать…

Короче, что-то есть,

Что невозможно доказать,

Но следует учесть.

 

Он вроде бы такой, как мы,

Хоть не совсем живой,

Он на меня из полутьмы

Со скорбью вековой

 

Глядит, считай, пять тысяч лет

И летом, и зимой.

Не знаю, чей он, тот скелет,

Но думается, мой.

 

 

 

*   *   *

 

Дети на асфальте мелом рисуют,

Наконец-то настали тёплые дни,

А меня только деньги интересуют,

Причём давно уже только они.

 

Раньше, помню, многое интересовало –

Пташки, букашки, ромашки на лугу,

А теперь кроме чёрного нала

Ни о чём другом думать не могу.

 

Потому что голова трещать начинает

Сразу так, что хоть криком кричи.

…Почему так происходит, врачи не знают,

Говно потому что у нас врачи.

 

 

 

*   *   *

 

Довольно сильно вечерело,

Пейзаж окрестный был покат,

А по-над ним заря горела,

Переходящая в закат.

 

В натуре слабо понимая,

Я тонких граней не ловлю,

Хотя зарю в начале мая,

Как и положено, люблю.

 

С зарёй нас связывают нити,

Непостижимые уму,

А вот грозу, уж извините,

Не принимал и не приму.

 

Есть что-то оперное, право,

В так называемой грозе,

Безвкусное, как крики «браво!»

При звуках арии Хозе.

 

Я не поклонник ярких видов,

И мне звезда родных полей

И мой застенчивый Свиридов

Бизе распутного милей.

 

 

 

*   *   *

 

Мой дед был старый большевик,

Что истинная ложь,

Залезь в любой поисковик –

И ты его найдёшь.

 

Я как-то в Google заглянул

Погожим летним днём

И массу свежих почерпнул

Там сведений о нём.

 

Покинув город Петроград

В семнадцатом году,

Он в сорок пятом аккурат

Вступил в Аль-Каиду,

 

Где и построил город-сад

В предельно сжатый срок,

Как это обещал Моссад

И завещал Пророк.

 

Но вскоре Троцкого убил

И, чтоб запутать след,

Решил оформиться в ИГИЛ

Мой непоседа дед.

 

Арабской раннею весной,

Когда зацвёл миндаль,

Он познакомился с женой –

Красавицей Эль-Аль.

 

И тут же, скользкий, как налим

В неопытной руке,

С ней въехал в Иерусалим

На белом ишаке.

 

И в благодатном том краю,

Резину не тяня,

Зачал он матушку мою,

А следом и меня.

 

…С тех пор прошло немало лет,

Чтоб не сказать веков,

И вновь решил вернуться дед

В страну большевиков.

 

Сел в пломбированный вагон,

Наверх закинул кладь –

Прости-прощай, родной Сион,

Встречай, Россия-мать.

 

Отныне я к тебе прирос

Надолго и всерьёз.

Лети ж назад в мой край берёз,

Агицен паровоз!

 

 

 

*   *   *

 

– Извините, это что за зданье?

Часом ли, не Страшного суда?

– Это Институт языкознанья.

– О, отлично, мне как раз сюда.

 

Где у вас тут, извините, касса?

– За углом. А вы, простите, кто?

– Лейтенант словарного запаса.

– И каков он? – Да примерно сто

 

Слов, включая также междометья,

Типа бля, ага, ну, ёптыть, хоть бы хны.

Есть ещё десяток на примете,

Но в реестр пока не включены.

 

– Ну и что тогда вы мне пиздите?

Здесь у нас серьёзный институт,

Вот включат, тогда и приходите,

А покамест нехер шастать тут.

 

 

 

*   *   *

 

Когда в районе головы

Вас поражает пуля,

Сперва вам кажется, что вы

Как будто бы уснули.

 

Но через несколько минут,

Когда остынет тело,

Соображаете, что тут

Куда серьёзней дело.

 

 

 

*   *   *

 

Когда я на почте служил ямщиком

И был почитаемым всеми,

По свету бродил неохотно пешком,

И то в нерабочее время.

 

А так всё на тройке лихой разъезжал,

При важном приставленный деле,

И всякий меня пешеход уважал,

А многие попросту бздели.

И в страхе под лавку, бывалоча, лез

Небритый сиделец острожный,

Когда я, на землю спустившись с небес,

В трактир заходил придорожный.

 

Теперь я на почте почти не служу –

Прошли мои лучшие годы.

Теперь я пешком большей частью хожу

По лону убогой природы.

 

Но только вдали колокольчика звук

Заслышу знакомый до боли,

Как сердце во мне обрывается вдруг

Минут на пятнадцать, не боле.

 

 

 

*   *   *

 

Не скрыться мне за грудой дел

От горестного факта:

Мой друг изрядно омудел,

Причём внезапно как-то.

 

Ещё вчера  со мной сидел,

О том о сём болтая,

А тут вдруг раз – и омудел.

Вот ведь беда какая!

 

Для тех, кто близко с ним знаком,

Сюрприза в этом нету,

Он был латентным мудаком,

Как многие поэты,

 

Да как практически любой

Служитель Аполлона,

Как ты, да я, да мы с тобой,

Мудел он неуклонно.

 

И вот, свой путь пройдя земной,

С моим во многом схожий,

Стоит мой друг передо мной,

Как зеркало в прихожей,

 

Стоит, пуская пузыри,

Сражённый злым недугом.

И всё же, чёрт его дери,

Он был мне лучшим другом.

 

 

 

*   *   *

 

На берегу стою с женою,

Любуясь видом мрачных скал,

Лениво море предо мною

За валом новый катит вал. 

 

Над морем реет буревестник,

Объятый страстью роковой,

Похоже, у него воскресник,

Поскольку нынче выходной.

 

Не трать напрасно силы, птица,

Ступай домой к своей жене,

Ты можешь сильно простудиться,

Благодаря морской волне.

 

Смешны, поверь, твои потуги,

И жалок твой нелепый вид,

Который год уже в округе

Погода тихая стоит.

 

Угомонись, не грянет буря,

Какую б ни принёс ты весть,

А в мировой литературе

Тебе и так уж место есть.

 

 

 

*   *   *

 

До Голан от нас примерно

По прямой с полсотни вёрст,

Что слегка, признаться, нервно,

И хотя мы не форпост,

 

Но, заканчивая плавно

Месседж свой, скажу я так:

Хер вам, блядь, а не Голаны,

Кто не понял, тот мудак.

Версия для печати