Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 56

Стихи разных лет

К 120-летию великого израильского поэта

Перевели с иврита Ханох Дашевский, Виктор Кукуев, Михаил Польский, Татьяна Соколовская

Стихи разных лет

 

 

 

В подборке, приуроченной к юбилею великого поэта, журнал представляет работы четырех переводчиков.

 

 

РАННИЕ СТИХИ. ПЕРЕВОДЫ ВИКТОРА КУКУЕВА

 

*   *   *

 

В любом заброшенном месте старая скрипка хранится.

В любом заброшенном месте найдутся добрые руки –

Потрёпанной нотной тетради перевернут страницу,

Чтоб вызвать щемящие звуки высокого Имени ради.

 

В любом заброшенном месте девушка ждёт жениха,

Не вернувшегося с войны. Средь сумеречной тишины

Голос её возник. Песня её тиха. Голос её высок.

Словно прозрачный родник, звучит её голосок.

 

В любом заброшенном месте есть беловатый дом,

Где тихой молитвы слова различимы с трудом.

В любом заброшенном месте землю можно найти

Для могил тем, кто свои завершил земные пути.

 

Сараево, 1916

 

 

*   *   *

 

Не осень, не весна.

Не облако, не туча.

Лишь  с е р е д и н а  здесь. Как мутная слюда.

Дай Бог понять. А было б даже лучше

Не понимать в скитаниях туда-сюда.

 

Живи, пока живой. В печальной сей юдоли

Без чувства, словно камень, будь.

Дай сердцу кровь излить, а что до боли –

Забудь о ней. О боли – позабудь.

 

В белёсой мути ничего

Мой глаз не различает.

Где Бог? Зову, зову его,

Но Он, увы, не отвечает…

 

Зеница, 1916

 

 

*   *   *

 

В тумане гор мой город как в дыму.

Зри, зри, душа моя, большим и строгим оком.

Просторы замкнуты на мне. В пространстве одиноком

Мне славно одному.

 

Сегодня я не тот, кто знал, как песнь твоя нежна.

Конец сомнениям, а не тоска

По милой, что сегодня далека.

Живи себе, живи, там, в далеке далёком,

Без грёз и без любви, одна ли, не одна...

 

Влачил свою печаль, что на плече лежала.

Мир собственный тогда ты создала себе.

Любая жизни часть тебе принадлежала.

Чужим я был для всех и близким – сам себе.

 

Зеница, Босния. 1916

 

 

*   *   *

 

Шум города. Он проглотил меня.

Без утр и вечеров и зорь багрянца

Во чреве бурном дня

Я не пою.

 

Гудит промышленность. Трамвай бренчит…

Она – долбит своё, с утра уже вспотела.

А он – своё кричит напевом дней осиротелых.

 

Вот человек. А из его очей

по колее сплошным потоком

бежит, растёт, вздымаясь, день ничей

В тоске и одиночестве жестоком.

 

…Что значат стих, тоска и чувство в четырёх стенах?

…А я, таскающий железо на плече?!

 

1918

 

 

*   *   *

 

Я сокращаюсь каждый день. Я день за днём схожу на нет

И наполняюсь до краёв, как водоём.

И в явной жизни – печать Адама на челе моём…

Но в сокровенной тайне бытия – суть твоего, Господь,

                                                                      благословенья.

Прекрасна жизнь моя. Но это ясно в редкие мгновенья.

 

И на широких, на ничьих путях кажусь я слабой тенью –

Она трепещет на ветру и тает в солнечном сиянье...

В углу безмолвия, где успокоюсь я на склоне лет,

Светящимся утёсом вознесусь из одиночества,

И голову мою закат сиренью небосвода оросит.

 

1918

 

 

 

ПЕРЕВОДЫ ТАТЬЯНЫ СОКОЛОВСКОЙ

 

Судьба поэта

 

Не иссякнет родник, если только Создатель Вселенной

Не иссушит его или тяжкой скалой не завалит.

Назначенье поэта – служить родником,

Если Бог, разверзающий море, его не засыплет песком.

 

Он глашатай Господнего слова и враг сатаны,

И в руке его факел, горящий небесным огнём.

Этот факел водой не залить, ибо ярость любовная в нём.

Укротить это пламя

Может только Господь, погасивший светильники в Храме,

Бог Синайской горы и горы Мориа.

 

Только Богу подвластен божественной силы певец,

Уничтожить родник может только Творец.

Ариэль, ангел времени, с гневным лицом

Восстаёт из дремучих глубин,

И поднялся пророк – только Бог для него господин,

Как божественный конь, запряжённый мечтой,

Он несётся один.

 

 

*   *   *

 

Здесь, на полюсе, мама не спросит меня о здоровье,

Голос Господа спросит меня: Где пасёшь?

Этот голос я в юности слышал, но сбился с дороги,

Божий лик омрачился, пути не найдёшь…

 

Так печально и нежно вдали музыканты играют,

И поют ещё несколько анакреонов,

И весталки на горных вершинах огонь раздувают.

 

Я?.. Я на полюсе, там, где добро обитает,

Бог печали со мной…О, какой удивительный голос!

Вот он флейту берёт… Бог печали играет соло

 

 

*   *   *

 

Встарь могли ведуны вопрошать у кровавой звезды,

Что случится в народе, чего ожидать от судьбы.

Старцы около моря умели гадать по движенью воды,

Ждать нам праздника или беды.

 

И костры на вершинах – кровавые и золотые плоды,

Возвещали рождение новой луны

Всем живущим в горах и долинах и возле воды.

В наше время светло – и астрологов нет,

И не видно кровавой звезды.

 

 

*   *   *

 

Никогда я не жил на вершине Олимпа,

Рос в долине людей, нашей пищей был хлеб,

Пил, как все, из ручья,

И оттуда же пили коровы, я мясо их ел.

 

Предки мои за царицами шлейф не носили,

Император к себе этих нищих евреев не звал,

Их лица светились, они напевали напевы простые,

Которые бедный пастух на свирели играл.

 

Поэтому просто веду свою жизнь от печали к печали,

Как от пастбища к пастбищу водит овечку пастух,

Сухие лепёшки водой запивая…

 

Дни и ночи смыкаются красной полоской по краю…

 

 

*   *   *

 

Блаженны вы, юнцы, не знающие страха!

Сияющая юность вышивает на ткани жизни яркие узоры

И прикрывает ими наготу.

При лунном свете вы больны любовью,

В душе царит восторг, и девушка – царица.

А ноги ходят по земле, как пальцы по роялю…

Господь печалится, когда юнец в слезах,

А радость юноши как будто одевает сияньем Божий лик…

Да, это так…

Но я от зависти лица не закрываю,

Я не сержусь – всему своя пора,

Кончается горение души, и наступает время просветленья,

На золотом совке свой жар несёт душа

И празднует субботу одиноких на полюсе скорбей.

А тело, словно скрипка, тайны сладкие хранит,

Цветущий куст, покрытый листьями и гроздьями сирени.

Вот золотая лестница ведёт к воротам сумерек,

Я забираю с поля юности талит и тень свою

И провожаю солнце, заходящее в воротах,

Шар золотой, скользящий к горизонту.

Привет вам, братья, обитатели земли,

От полюса… И вы к нему придёте.

 

 

*   *   *

 

На исходе счастливого дня я услышал дыхание новой беды,

Это было как пенье органа, как реквием, полный тоски,

Я пошёл ей навстречу пешком,

                                            как молящийся к дальнему храму,

Я молчал, потому что слова возвратились в свой дом,

Как уставшие дети домой прибегают под вечер.

 

Иногда прямо в сердце удар топора – я сражён, уничтожен,

Иногда – словно тонким ножом режут старые раны души…

Я молчу, все слова уже дома, в крови – только пенье органа.

Дети дома, но в храме далёком отец.

 

 

 

ПЕРЕВОДЫ ХАНОХА ДАШЕВСКОГО

 

*   *   *

 

Облаков виноградины тёмных и зелень от края до края,

и сверкает плавник серебристый, из вод выплывая.

Нет пейзажа такого на склонах восточных Иерусалима,

ибо место пророчества здесь, и земля эта жаром палима.

Золотистые днём, здесь лиловы под вечер узоры,

словно шкуры оленей и львов на себя натянули здесь горы.

Не спуститься, не лечь – ибо древние львы и олени

могут встать ото сна – и, свидетели всех поколений,

устремятся наверх, до небес доставая…

Может, спрыгнуть с горы, будто вдаль улетая?

И лететь к Иордану, как птица, крылами хранима,

возвещая союз Иордана и Ерусалима.  

 

 

*   *   *

 

Обречён, кто живёт без меча и доспехов в Содоме

и уверен, что стены крепки в его доме.

Ибо горе народу тому, когда ярость подходит к порогу,

матерям, и младенцам, и Дому, где молятся Богу.

Горе мёртвым, чья кровь липнет к вражьим колёсам,

и овечьим стадам, и прозрачным ручьям, и покосам.

Горе рекам его и колодцам с их сладкой водой.

Гнёздам птиц его пёстрых, садов плодоносных расцвету.

Горе любящим страстно, и горе поэту.

Горе ниве, где Богом взлелеян побег золотой.

Горе гроздьям его молодым, горе струнам.

Если близится враг – нет укрытья ни старым, ни юным.

И поднимет тогда обречённый народ этот вой

в луже крови своей, как затравленный зверь полевой.

 

 

*   *   *

 

Тот, на ком моя тень, – в тени факела он:

не узнает свой дом,

даже близких забудет.

Ибо взору его открывается вдруг

то, что скрытым казалось за ближним холмом:

даль до края земли, за которой,

как на утре Творения, высятся горы,

а над ними – огонь первозданной зари.

Вырывается плоть из теснин на простор

по закону стремленья, манящего сердце и взгляд, –

и уходят дома, отступают деревья назад,

и поля, и долины серебряных рек.

И в сиянье дороги идёт человек…

Голосистые птицы за плечами его остаются, и только орёл

распростёр свои крылья над ним и зовёт за собою вослед,

в небеса, где горит восходящий рассвет.

 

 

*   *   *

 

Смотри: отразился миг

в речной струе – и прошёл.

Блажен, кто к водам приник,

Но ложе в земле обрёл.

 

И если ляжет в песок,

желтеющий, как закат, –

то не собьёт его с ног

бушующих волн накат.

 

Не стало б в мире нигде

могильщиков, если б жгли

тела умерших везде,

на всех просторах земли.

 

И уносили бы прах

обугленный – в тишине,

но без печали в сердцах:

ведь нет печали в огне.

 

 

*   *   *

 

Мальчик смотрит в окно, мальчик видит грозу.

Говорит: «Это небо роняет слезу». 

Видит молнию он: «Это Царь высоты 

в звёздной кузне куёт золотые цветы».

 

К серебристой воде мальчик взглядом приник

и застыл, словно видит волшебные сны.

Позабыть он не может безжизненный лик

в полуночную реку упавшей луны.

 

Этот мальчик постиг смысл Божественных слов.

Ему нравится праздничный свет синагог.

В его сердце молитва бурлит, как поток.

Он с восторгом глядит на талиты отцов.

 

Как прискорбно и горько, что мы, повзрослев,

мишурой соблазнились и славой чужой!

Возвратимся, молясь с удручённой душой,

искажённого знанья сметая посев.

Потому что молитва без крови – мертва,

и не слышит Всевышний святые слова.

 

Ибо выросли мы и от детства ушли далеко –

и не движется время назад.

Только хлеб, и вино, и цветенье земли,

и страданья, и свадьбы, и листья шуршат.

 

 

 

НА СМЕРТЬ ПРЕКРАСНЕЙШЕЙ ИЗ ЖЕНЩИН

ПЕРЕВОДЫ МИХАИЛА ПОЛЬСКОГО

 

1

 

Не мертва, но как будто волшебною дрёмой объята.

Чем разбудим, о други, её? Нашей скорби слезами? 

Их она принимает, как росы, щеками, губами...

и обложим цветами её восхитительный лик?

Не разбудит её даже тайных заклятий язык. 

Ты нужна нам, идущая в рай, ты нужна нам! 

В этом мире цветущем как, юность, прожить без тебя нам?

 

И хоть дрёмы таинственной сила её полонила, 

мы оденем невестой её, словно время хупы наступило,

и поднимем к сияющей благоуханной вершине –

вознесенье невесты и музыки нежная сила –

в вышине, там, где запахи нарда и мирро…

Постелила ей ложе гора и луной осветила.

 

И увидим – вдруг очи она ото сна открывает, 

что-то шепчут уста, и гора ароматов сияет.

– Где ты, суженый? Время любви наступило… 

Тьму убила излитая милость луны. 

 

На колени пред дивной опустимся мы… 

На кого она глянет – замрёт и останется так,

пока взглядом она не подаст ему знак,

говоря нараспев: о, жених мой, прильни!

И прильнёт… 

С неба глас проречёт:

о, блажен, кто любовью живёт!

 

 

2

 

Умерла! Умерла!

                           О, рыдайте же горько и громко! 

Завтра ангел от нас унесёт её, словно козлёнка,

в королевство теней, и она там сольётся с тенями.

Мир останется цвесть без неё пред живыми глазами.

Словно дождь, омывающий розы, своими слезами 

мы омоем её, чьё сиянье струилось меж нами,

насыщая и животворя…

                                         О, какими словами

объявить «её нет!» – восхвалённой и женщин устами!

 

Словно роз лепестки на земле все её одеянья,

нарда запах в Стране – её жизни былое дыханье.

Как покинуть души её сад, где сирени сияют

и где мирро пахучего листья печаль изливают, 

где пастушьи костры в честь неё синеву согревают?

 

Наши дети, подобно коэнам, её воспевают – 

пусть же плачи о ней и молитвы до неба взлетают –

о кончине прекраснейшей – нас она опередила… 

Если б нам умереть, чтоб она о нас Б-га молила!

 

 

3

 

Умерла! Перед тем как лицо её саваном скроем,

чтобы больше сквозь слёзы очей её мы не видали, 

и окутают нас с головой воскурения трав –

мы всем сердцем вглядимся в неё в безутешной печали,

ненавистному ангелу душу её передав. 

 

Шлёт нам ангела грусти Господь, когда время косить,

чтобы в дни Ав-Элула лик солнечный облаком скрыть.

Но мы знаем: пройдут облака, и появится свет наконец –

но твой саван вовек не пройдёт, не увидим мы, нет,

лик прекрасной, как будто решил поразить

слепотою Творец.

 

К её телу мы все устремились, как будто к колодцу, 

словно тот, кто от жажды в пустыне без сил изнывал... 

Вновь пустыня вокруг, и колодец пропал. 

 

Чудо Божье здесь было, и мы возглашали: «Навечно

пусть же будет оно – ясной радугой нашим глазам, 

ароматом ноздрям, сладкозвучием гимнов ушам, 

чтоб не пыль – ароматный помол воскуренья 

был на наших стопах.

Колокольцев не слышно, рукой матерей на хупах

прикреплённых. А нам 

постоянно звучало их пенье,

и привязаны к ним золотистые ниточки там...

 

Были мы веселы, будто пили вино молодое, 

от того, что она была с нами – блаженство какое, –

и тянули за ниточки те, их ловя на лету, 

чтобы нам колокольчики пели мелодию ту: 

«Здесь она вместе с нами! Восславим её красоту!

Струнность локонов, чувств молодых полноту!»

 

Умерла! В подвенечном наряде легла, 

что к хупе берегла, но до радости не дожила. 

И лавровый венок на челе непорочной – ушла…

 

 

4

 

Онемело прекрасное тело, как будто орган 

в нём умолк. В светлячковой ночи заалела заря. 

Кто бы мог удержать его вечно у этой межи, 

чтоб в глубины глубин не уйти, не пропасть ему зря?! – 

деревянное ложе под ним, и рыдают мужи. 

Из такого же дерева сделан левитов кинор. 

Мы бы здесь возвели мавзолей беломраморный ей. 

Развели бы вокруг мавзолея цветочный ковёр, 

а внутри красной кожи оленьей по стенам убор, 

да ещё караул – нашей сладостной юности хор – 

руки-ноги сильны, и наполнены ею сердца – 

вокруг ложа невесты стоял бы не зря... 

И когда поутру на ресницы ложится заря, 

Мы, смиренно склоняясь, шептали б: возвышенная! – 

знай, что ясной зарёю, как прежде, зарделся Восток! 

 

На вечерней заре, преклонясь, изрекали бы мы: 

О возвышенная! Засияли светила из тьмы, 

и восходит Луна над домами, корона твоя... 

Арфы в наших сердцах, и волшебные звёзды во лбах. 

Наши сёстры-красавицы служат с любовью тебе, 

на вечерне-заутрене смесь воскуряя, 

твоей плоти немой – мирро с ладаном в угольницах.

И окошки хрустальные там, в изголовье твоём, 

мы проделали бы – небо синее за хрусталём. 

 

Прилетела бы птичек чета и воспела твой дом, 

голос твой переняв – вместе с ними и мы запоём... 

И взглянули бы вновь на прекрасный твой лик – как живой!

не блеснула ль слеза на ресницах небесной росой...

 

 

5

 

Но увы – вот и ангел, объятый крылами, сквозь стену струится, 

Сгрёб в охапку её и унёс, как родную сестрицу, 

Восвояси, сквозь стену... Грабёж в нашем доме творится! 

 

О, ограблены мы! Умыкнул – больше нет её с нами. 

Спелость злаков, плодов, наших нив и садов благодать! 

Спелость злаков, плодов – в ней  была, и стенания вновь: 

Без неё сок лозы не в вино превращается – в кровь! 

 

О мужи! Выходите, ищите, живите мечтами. 

Проклят день – он повязкой на наших глазах. 

Может, ночью приблизимся к ней в наших грёзах и снах – 

Льёт сиянье она, и волшебная речь на устах: 

– Будьте благословенны, сумевшие прах превозмочь! 

 

И когда её в снах и мечтах мы опять обретём, 

То прильнём, и восславим, и благословим её ночь... 

Что не сменится днём.

 

 

 

Мы включили в эту публикацию также одно из стихотворений Гринберга, воссозданное на русском языке в трех вариантах.

 

 

ЗАВЕРШАЮЩАЯ ПЕСНЬ

 

Если б взят был я Божьей рукой и поставлен в упор

к перекрестью, откуда исходят земные пути, 

то избрал бы я путь, по которому шёл до сих пор, 

где и с той и с другой стороны лишь деревья в огне, 

и меж ними я послан идти, и с пути не сойти – 

ведь посланник умрёт в тот же миг, что окажется вне... 

 

И когда прохожу я посланником Божьим босым 

иль посланником Царства, в котором в виденьях горим, 

я – частица пейзажа, что зелено-сине-багрян, 

и бордов, и охрян. 

Изумрудные реки и лодок по ним жемчуга, 

солнцем залиты борозды, гряды, луга, 

и под вечер избушек окошки мерцают, пока 

улетают дымы в облака – 

сердца нега-тоска... 

 

Очи странника Царства, в котором в виденьях горим, 

как любые глаза, во плоти видят мир перед ним.

Воспевает красу: и слова, и напев его – мёд. 

А в ушах его пенье сирен, вожделения стон, 

словно тени в жару, манят девы томлением лон, 

Афродита с Астартой при входе, их мрамор как лёд... 

Но стремящийся к Храму посланником Божьим босым

летним жаром палим, и орёл между Солнцем и ним. 

И посланником Царства, в котором в виденьях горим, – 

ест огонь, пьёт огонь, об одном лишь огне и поёт: 

он певец – он и песня, покуда огонь не умрёт.

 

Перевёл с иврита Михаил Польский

 

 

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ

 

Если б дал мне Господь выбирать, по какому пути

Я хотел бы по жизни идти,

Снова выбрал бы путь, по которому шёл до сих пор,

Вдоль дороги деревья, горящие, словно костёр,

Я по линии долга иду, и её не прервать,

И карается смертью попытка бежать.

 

Я Божьим скитальцем пройду босиком по стране,

Посланником Царства, которое видел во сне,

Увижу страну в голубых и зелёных, в багровых тонах,

В белёсом тумане, в сиреневых облаках,

Хрустальные воды и лодки – как в детских мечтах,

Сады, и деревья, и зреющий хлеб на полях…

А вечером топится печь, и дымится труба,

Окутана дымом, как лёгким туманом, изба.

 

Скиталец, посланник великого Царства мечты,

Глазами увидит сиянье земной красоты

И сможет о ней рассказать и придумать напев…

Ушами услышит призывы языческих дев,

Манящих в объятья под сенью дерев,

И держит над садом Астарта свой щит золотой.

Но – Божий скиталец, он к Храму выходит босой,

И в солнечном диске парит его гордый орёл,

Есть Царство мечты – он его одинокий посол,

Огонь – его пища и воздух, и он воспевает огонь,

И кончится песня его, только если погаснет огонь.

 

Перевела с иврита Татьяна Соколовская

 

 

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ ПЕСНЬ

 

Если б снова, рукою Всевышнего взят,

я поставлен был Им у скрещенья путей,

я бы выбрал тропу моей жизни: по ней

я прошёл до сих пор – и с неё не свернуть,

ибо там с двух сторон кипарисы горят,

и погибнет посланец, оставивший путь.

 

Если странником Божьим пойду я босым,

предвестником Царства, открытого взорам моим,

зелень трав я увижу, закатных небес красоту,

золотые каштаны, сирень молодую в цвету,

и хрустальные реки с отражением лодок на дне,

и залитые солнцем поля будут видеться мне.

И калитка резная, и старый колодезный сруб,

и вечерние избы в тумане дымящихся труб –

всё приходит ко мне наяву и во сне.

 

Божий странник, грядущего Царства пророк,

видит край благодатный: колосья, цветы и поток.

Звуки бубнов он слышит и радостный зов

жриц Пеора в прозрачных одеждах у пёстрых шатров,

к изваянью Астарты манящих, к ветвистому саду,

где дубы в полумраке обещают прохладу. 

Только он – странник Божий, к Святыне идущий босым,

орёл величаво парит в свете солнца над ним.

Он – предвестник, чьё пламя сжигает сердца,

воспевает он пламя, ослепляет сияньем лица.

В огне его песня, и сам он в огне – до конца.

 

Перевёл с иврита Ханох Дашевский

Версия для печати