Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 56

Президентация

Рассказ

Президентация

                                                                                                           

Юле Винер

 

 

Мне мало радости – встретить радость.

Надо еще, чтобы были те,

кто страстно хочет эту радость отнять.

 

                                                                                    Где-то слышанное

 

Президент очень небольшой, но жестковыйной (не жестоковыйной, нет!) страны обладал множеством достоинств, которые в Нем отмечала некая часть Его народа.

Среди добродетелей Президента выделялось Его покровительство изящным искусствам, из которых особую привязанность Президент питал к художественной литературе, так как в юности и даже в годы зрелой молодости Он и Сам баловался плетением рифм, но в совсем уже спелые Свои годы в водоворотах и вихрях политического баловства пыл души Своей притушил, думая, что на время, а оказалось – навсегда, вот и радовался теперь успехам тех, кто конкурентами в деле сочинительства Ему уже быть никак не могли.

Из занятости своей Президент уделял малые толики времени прежде всего поэзии еще и потому, что и в наши времена не очень научились сочинять короткую, необременительную прозу, то есть времени на прочтение больших литературных полотен ну никак не находилось, а стихи читались и в машине, и в самолете, и... простите, в туалете. Из поэзии же Президент читал выборочно то, что предлагал Ему специальный на сей счет советник, а уж выбор из им предложенного Он осуществлял совершенно самостоятельно, бросая на лист бумаги с напечатанными фамилиями авторов горошину.

В этом году в счастливое число пяти читанных Президентом авторов попала поэтесса Лия Р., которая и получила сначала лестный отзыв за подписью Президента, а затем – и шикарно оформленное на открытке из веленевого картона с вензелями и гербом приглашение на ужин к Самому.

Ужин давался в резиденции Президента в канун международного Нового года, в третий день зимнего солнцестояния.

Лия не баловалась и даже не занималась поэзией – она ей служила. Ее не отвратили от лирического взгляда на вещи и на творящих эти вещи ни трудная собственная судьба, ни серьезный злой недуг. Нет, она не писала розовых или голубых стихов, изредка печаталась в журналах, за некороткое прожитое время издала три средней величины сборника. Поэзия ее не питала. То есть духовно, душевно – конечно же! Но ни медовых пряников, ни даже белого хлеба с маслом-от-Тнувы на гонорары не выходило.

Писала Лия и прозу, как без неё обойтись пишущему человеку, и выходило весьма и весьма! Совершенно искренне хвалили не только друзья, но и толстые журналы одной большой столицы печатали ее поэзо-прозу весьма охотно, а филфак главного университета той же столицы включил в программу зарубежной литературы ее глубокую по мысли изящную повесть как бы про снег в том саду, где за две с половиной тысячи лет, как, впрочем, и в наши эпохи, снег выпадал не всякий год, но всегда не более чем на полсуток. Да и не в снеге там дело, снег – лишь фон, антураж. Но даже и при всем при этом по глубоко укоренившейся традиции гонораров не платили.

В переговорах с секретариатом Президента о дате, времени и некоторых деталях процедуры предстоящего действа выяснилось невзначай, что четверо номинантов, которые сильно о себе беспокоились и беспокоили своим беспокойством Президента, помимо добрых слов Самого получат еще и энную сумму в конвертиках. Лия же по этой части была очень дурно воспитана – ей претила сама мысль протянуть руку за подаянием, тем паче мысль такую озвучить хоть и в стихах, так что конвертик ей единственной предусмотрен не был.

Возник вопрос: исправит ли оплошку подручных Президент – окажет ли уже теперь и Лие материальную помощь, так отчаянно необходимую для издания очередного сборника выстраданных стихов? Иными словами и в грубой прозе вопрос звучал бы так: будет лишь грамотка на лощеной бумаге с автографом Самого или в довесок – конвертик с вложением?

 

Президент всемилостивейше позволил каждому из номинантов прихватить с собой на званый ужин что-то вроде свиты или группы поддержки числом до пяти персон, и Лия вписала в свое окружение брата, двух подруг да приходящую кухарку и мужа кухарки, от случая к случаю что-то подправлявшего в ее доме руками, молотком, отверткой или гаечным ключом.

С одной стороны, как говорила Лия с гримасой отчаяния, тоска там будет смертная, и даже высказывала намерение отказаться от визита, с другой же стороны – ну не каждый же день и не каждому такая оказия представляется, будет о чем посудачить с друзьями, позлословить, посмеяться. Есть еще и третья сторона, которая, пожалуй, первее двух раньших, – хилая, но все же надеждочка на конвертик. Об этом обо всем и особенно о конвертике разглагольствовал один лишь слесарь, тот, что с руками и молотком, ему-то самому конвертик никак не светил, но очень уж охоч болезный до свежих впечатлений. И осторожно, но настойчиво, до раздражающего дам занудства подбивал не отказываться от визита свою жену-кухарку, и главное, саму виновницу.

 

Вот и взвихрилась подготовка к визиту, подготовка под знаком крахмаль шнурки. Дамы, как ни странно, отнеслись к этому процессу с не присущей в подобных ситуациях их племени несуетностью. Лия сразу заявила, что не собирается выпендриваться и наденет черный брючный костюм с белой блузкой и кулончик с янтарной каплей на тончайшей цепочке и, мол, – всё!

Кухарка же приходящая, которая ею стала совсем недавно и по случаю, а по природе и образованию дошла до звания доктора всех педагогических наук, по случаю же и по другой природной грани сделалась классной портнихой: зарабатывать этим не получилось, но шила исключительно из любви к искусству, как некоторые стихи пишут, и обшила дочерей своих, ближайших подруг и себя кофточками, платьями, костюмами, даже пальто. То есть перед ней встала проблема выбора, но обычного дамского страдания – ах, мне не в чем на люди выйти! – на сей раз не возникало.

Труднее всех пришлось слесарю. Жена, кухарка, доктор всяческих наук и швея, ему не шила из принципа, так как он на несколько ее предложений что-либо и для него изобразить отвечал, что ему ничего не нужно, что его устраивает то, что у него имеется, что он самый аккуратный носильщик одежды во вселенной, и вообще – король и в рубище король. И попа-а-ал наш в недавнем прошлом пижон, который сам всегда – мамина школа – себе стирал, штопал, пришивал, гладил, который платка неглаженного в карман положить не смел, а вот с возрастом да с глобальным потеплением стал позволять себе слабину – брюки не гладил месяцами, рубашки, майки – прямо с веревки сушильной да на себя, ходил теперь и в приличные собрания в джинсах да куртках, вот только обувь с подсевшими каблуками, как и прежде, носить себе не позволял. Костюмы же у него едва ли не напрочь перевелись, остался лишь один, пожалуй, что уже и не модный, серый, не от Армани, двубортный, в редкую полоску, приобретенный полтора десятка лет тому к какому-то публичному торжеству и тогда же раз только надеванный. Прибросил это сооружение теперь, и... о ужас! – живота как бы и нет, а брюки на этом неживоте не сходятся сантиметров на пять, и на столько же не сходятся петли с пуговицами на пиджаке. Выдохнул, всё позастегнул... дышать-то хоть и с трудом, но как бы и можно, но вдруг пуговицы отстрелятся, когда Президент будет руку пожимать, – за террориста примут и там же и пристрелят. Просить кухарку-доктора-жену-портниху расшить все это – а где же наши принципы?! Купить новый на один раз, чтобы так же висел сиротой в шкафу десятки лет, которых (три «тьфу!») уже попросту и не будет? А может, как раз с прицелом на то и купить?..

Встали вопросы и о том, что рубашку надо новую и галстук, и ремень брючный, и... нет, туфли черные приличные и малонадеванные есть, а вот носки к ним и платочек в карман пиджака... или теперь так не носят? Надо в телеке присмотреться... Да-а-а – не потянуть все это вместе с новым костюмом! Придется расшивать.

Мучился этими проблемами наш любитель публичности, а время неумолимо приближалось. Склонился над серыми в редкую полоску брюками с бритвочкой в руке, чтобы пояс подраспороть, да подгадал так, чтобы доктор педагогики была дома – вдруг сжалится...

Не сжалилась, педагогика в доктора въелась глубоко. Но, худо-бедно, все обошлось, все руками слесаря расшилось и поднашилось. С главным в приготовлениях слесаря было покончено, когда он решил, что нужно не только носки новые надеть, но и майку-трусы тоже новые – вдруг на контрольных пунктах разденут донага... да и одеколоном, хотя бы и тройным, не забыть бы побрызгать по всем потливым местам...

Настала пора подумать и о неглавном, о попутном. Стихи! Ну конечно же, их будут читать авторы, каждый свои. Президент, пожалуй, не решится уже потому хотя бы, что надо прочитать из всех пяти – когда ж тогда Ему говорить главные слова о поэзии в целом, о Своем ее понимании, о том, что Он с нетерпением ждет их новых творений... Из групп поддержки, может, кто и прочитает, но маловероятно, что все они обучались искусству художественного чтения, а вот сле-е-есарь – он слесарем стал тоже по случаю, а было ведь, было же и иное!.. И стал наш швец и местами даже жнец прочищать-продувать дуду. Попытался выудить из памяти то, что запало в нее из стихов полуосчастливленной, помнилось многое, но надо же будет не сбиться, не соврать!.. Достал сборники, стал листать – да бери любое, и будет чистыми водами до души, а при слесаревом прочтении так и до макушек захлестнет! Но... надо же, чтобы и к случаю!..

Может, это:

 

Мне показалось приятным лицо встречного мужчины

Улыбнусь ему, по привычке подумала я,

ласково улыбнусь красивыми чёрными глазами

слегка опустив пушистые ресницы

Но взгляд мужчины скользнул мимо

Надо же, как я до сих пор забываюсь*

 

Нет, пожалуй, нет, сказал себе слесарь, очень уж женское, даже в моих устах – не для Президентского острого уха.

А если это вот:

 

По ночам я просыпаюсь

и громко плачу от страха

Но за стеной такие же стоны

то же самое в соседнем доме

и в доме напротив

Поэтому никто меня не слышит

 

Прелесть что такое! И прелесть без сиропа! Но не примут ли это за некую подначку, поддевку и даже адресный выпад?

Попробую, сказал себе переборчивый слесарь, вот это, оно философично, а Президенту просто и делать нечего, как быть философом.

 

Раздеться обнажиться открыться

лишиться всяческой защиты

снять с себя нацию дом и работу

снять родительскую и сыновнюю заботу

снять отчаяние и надежду

снять верхнюю и нижнюю одежду

снять пальто брюки и юбку

лифчик трусы и рубаху

затем перебирая пальцами по складкам

снять скафандр собственной кожи

затем не жалея обнажённых нервов

снять оболочку ненужного жира

затем разрывая сосуды и связки

снять покров мускульных сплетений

и остаться как свеча на ветру

 

Пожалуй, да! И Президент наш, кстати, не жирный. Да и вовсе не об этом, не об этом ведь – Лия! А лифчик – ну, вольность, дань свободе слова, совести и духа, да и воображение возбудит.

Но надо пробовать еще, чтобы – в яблочко.

Вот эдакое ироническое, саркастическое и на юморной опаре:

 

Мой знакомый Н. бросил курить

заслуга его не мала

он бросил курить и бросает пить

честь ему и хвала

а мне не хвала и мне не честь

мне вообще ничего

я никогда не смогу пролезть

в здоровое большинство

 

О! Президент курил и бросил! Значит, и пить бросить сможет, если еще не. А шпилька в здоровое большинство – так Он и сам в него попал совсем недавно.

А ежели из чистого балагурства, в котором Лия тоже дока:

 

Ты же Адель

играй не зная печали

хариты амуры зефиры и Лель

и лельга и оньга

твою колыбель

так долго так долго качали

и лени и нули и эли и али

что может быть эмч амч умч

немного еще покачают

и дульче и дальче и дольче

 

Ну ни намека на намеки – сплошная музыка!

А разойдясь до полного отвяза, можно с дюжину строк из пятидесятидвустрочной отборного не-мата ругачки:

 

да в рот те лягушку болотную

только жалко животную

да в ноздрю те кишку пожарную

гнида ты бездарная

гнилой огурец те в ухо

хреновая ты маруха

в глаз те луковицу

в пуп те пуговицу

в зад те мешалку столовую

трёхметровую

ручную гранату под мышку

чтоб ни дна тебе ни покрышки

 

Народ хоть улыбнется вслед за Президентом, а то судорога в скулах у всех от чрезмерного отношения к моменту.

То ли, это ли – как там пойдет.

Всё! Готовность номер один!

А он уже завтра – исторический день для Президента.

 

И был вечер, а до того было и утро, но ввечеру был час назначенный, и за четверть часа до него команда, во главе которой Лия, собралась пред воротами в Президентскую резервацию. Кухарка со слесарем явились еще на четверть часа раньше времени сбора, ждали виновницу. Ходили перед коваными... нет – литыми чугунными узорчатыми воротами, курили, проникали пытливыми взорами в зазоры меж узорами.

Прямо за воротами слева, острым углом к ним, клинообразная зеленая лужайка, расширяясь, уходит вдаль по легкому склону. Ближе к воротам на лужайке скульптурная пара – две бронзовотелые девы: одна наклонилась с кувшином как бы к источнику, а другая на плече с кувшином, как бы уже наполненным. У дальнего окаймления лужайки ряд бронзовых же бюстов на постаментах. На одном, правда, крайнем и ближнем, бюст отсутствовал. «Президенты. Бывшие, – высказал вслух догадку слесарь. И добавил, притишив голос: Пустая тумба – памятник... оскандалившемуся». «А источник мог бы быть и взаправду», – выступила с критикой кухарка.

В самом центре лужайки, понурив, как и определено ему природой, голову, изваянием стоит осел абсолютно белой масти. Вокруг животины на почтительном расстоянии топчутся две большие птицы – пава и павлин с нераспушенным хвостом, отчего обе кажутся ординарными индюком и индюшкой. И при этом издают немелодичные, хотя и очень иноземные клики.

За чередой бюстов вальяжно прохаживается некто, увенчанный головой с зачесанными назад волосами в сильной проседи. На правом плече его угнездилась крохотная мартышка с огромным бананом в лапке, который она жеманно полизывает, не содрав с банана кожуру. Седой же держит перед собой чуть вытянутую левую руку ладонью вверх, и вокруг ладони вьются, как подвешенные на ниточках, две колибри и с ладони что-то склевывают.

 

Прошли благополучно три рубежа дотошного, но изысканно вежливого контроля. Слесарю не предложили раздеться до без трусов при всей его готовности, но туфли таки снимать пришлось – очень уж старинного фасона оказались, с железными вставками в подошвах, на что неусыпно бдящая рама трижды отзывалась тревожным звоном. Букет же из пяти шикарных бордовых бутонов роз у слесаря изъяли, а когда через парочку минут вернули – бутоны уже томно распахнулись до предела.

Вошли во двор и почти свободно двинулись в направлении, выложенном неназойливой охраной, мимо бронзовогрудых дев у виртуального источника, мимо клекочущей пары индюков, изображающих павлинов, мимо осла...

При ближайшем рассмотрении осел оказался ослицей, и не из белого мрамора, а вполне натуральной и упитанной. «Не на этой ли ослице в конце времен в известные ворота въедет Судия и Избавитель», – ёрничал слесарь, пребывая в некотором возбуждении. А некто с седым зачесом, мартышкой и колибри на ниточках оказался... Президентом. «И кто из нас выпал из времени в пространство?» – вопросила кухарка в это же пространство.

 

Ужин, на который так рассчитывал слесарь, что под это два дня не обедал, оказался легким угощением на шведский манер по форме и скромным по содержанию: резаные дольками фрукты, ультраминиатюрные пирожные корзиночками, безалкогольные холодные напитки и безалкогольный же горячий пунш.

Весьма скромный, несмотря на шагаловский витраж в полстены, зал человек на пятьсот полутысячей же и заполнился до последнего полумягкого стула. Над витражом и в других местах у потолка небрежно, но не неряшливо, а скорей нарочито проглядывал необработанный, неокрашенный, незадрапированный бетон. За столом президиума Президент, уже без мартышки и колибрей, но с телохранителем за правым плечом и с двумя по обе руки застольщиками.

Мурлыкавшая дотоле под перстами шемаханской дивы арфа смолкла. За трибуну, одетую пространным щитом бронированного стекла толщиной миллиметров в тридцать, вспорхнул распорядитель, и действо началось.

Слова привета и пожеланий сказали в очередь чины по правую и левую руки Президента, между речами которых вздыхала арфа и пела торжественную песнь девица неземной красоты в роскоши черных волос ниже колен.

Наступил момент истины. Распорядитель называл имена достойнейших, зачитывал всё ими содеянное, по его же мановению виновник на подкашивающихся ногах бодро подступал к Президентскому столу, получал из Его рук диплом, заправленный в легкую остекленную рамку, одаривался пожатием руки Самого и – заветным конвертом из рук правого подручного. Левый же, не имея под своей рукой цветов, бездействовал, и официальных букетов награжденные не получили. Стайка фото-, кино- и телерепортеров шустро окружала место таинства, фиксировала его и через семь отпущенных им секунд спешно отступала.

Лия, увы, конверта не получила вопреки предреканиям слесаря, убеждавшего свою команду, что Президенту настолько безобразным покажется положение, в которое Его ввергли неуклюжие чиновники, что он вынет из собственного кармана чековую книжку и тут же выпишет чек на энную, а то и большую сумму... Не случилось. Слесарь так опешил, что упустил момент, когда уместно было вручить розы. «Какая же, гибко говоря, негибкая оказалась Президентская власть», – ворчал себе под нос слесарь.

Нет, каждому из дипломантов не предлагалось читать свои опусы, и даже публичных слов благодарности каждого не предусматривалось. За всех слова те сказала дипломантка, избранная для этого, вероятно, самим Президентом.

Взошел за трибуну и Президент вместе с привязанным за правым плечом телохранителем. Первыми Его словами было, что, мол, некоторые другие страны кичатся вещным своим богатством, а наш народ скромен, но богат тем, что в нем от века ценится Слово, чему сегодня еще одно подтверждение. И проиллюстрировал это тем, что читал стихи. Только Лии. Почти все – по памяти. В Президентово прочтение, к великой досаде слесаря, вошло и все, что наметил слесарь себе. «Он пытается хоть так выкарабкаться из дурацкой ситуации», – прошептала на ухо слесарю кухарка.

Как только завершил свой спич Президент, слесаря подхватило и понесло: он в три прыжка подскочил к креслу, в котором в первом ряду женственно боролась со смущением Лия, неловко сунул ей розы, сковырнув при этом невзначай с ее колен диплом, который громко шмякнулся об пол, стал на одно колено, поцеловал ручку и щечку страдалице, поднял диплом с даже не треснувшим стеклом («бронированное?!» – успело мелькнуть в слесаревой голове) и, став почти спиной к Президенту, срывающимся голосом неартистично протараторил:

 

господи боже царь всемогущий

всеимущий и вседающий

не слушай ты вечных моих жалоб

что не хватает что нету что мало

я теперь поумнела и обойдусь наличным

оказалось что и с этим можно прожить прилично

ты прости меня и утоли моя печали

позаботься чтоб хоть этого не отобрали

 

И, теперь уже совсем обернувшись к Президенту, добавил: «Это – тоже Лия!»

Опомнившийся распорядитель дал отмашку арфистке с солисткой, поднял дирижерским жестом публику. Зазвучал гимн, аудитория послушно подхватила. Слесарь не пел со всеми, потому что так и не выучил слов, а еще – из дерзости. Два дипломанта-иностранца, как заметил тот же слесарь, тоже не пели. Что с них взять. Им можно только дать.

Распорядитель уже готов был объявить конец торжеству, да Президент решил осчастливить награжденных дополнительно, предложив им составить Ему интерьер для портрета. И пока придворный фотограф устанавливал исторический кадр, Президент вместе с пристегнутым к плечу телохранителем протиснулся к слесарю и быстро проговорил, что, дескать, намек понял, что справедливость восторжествует, как она торжествует всегда, что уже завтра он будет утверждать бюджет страны на очередной год и непременно внесет дополнительную строку, упущенную в году истекшем.

Кухарка, стоявшая рядом, мгновенно сориентировалась и тут же всучила Президенту свою книгу «От звука к слову», на титуле которой успела начертать «Президенту Политику Человеку» и подписаться. Президент всепонимающе улыбнулся, коротко поблагодарил, пожал руку слесарю и спешно двинулся к организованному Ему интерьеру.

Пуговицы на тесных ризах слесаря во время Президентского рукопожатия не отстрелились, и телохранитель остался в бездействии. Более того – за миг до того, как вспыхнул блиц фотокамеры, и лишь на мгновение телохранитель исчез из кадра, будто его и не существовало в живой природе.

 

Почти не сговариваясь, команда Лии завалилась в кафешку «Седло Пегаса», приютившуюся в допустимой близи «охраняемого объекта», где вскладчину крепко выпила и нехило закусила.

Среди обилия тостов едва ли не первым было слесарево:

«За нас с вами и х... хм!.. гм!.. с ними!»

 

Иерусалим, 20–25 декабря 2007



* Здесь и далее по тексту – фрагменты стихотворений Юлии Винер, с ее дозволения.

Версия для печати