Опубликовано в журнале:
«Иерусалимский журнал» 2017, №56

Частный «ах»

Стихи

ЧАСТНЫЙ «АХ»

 

 

 

Стихи из незавершённых книг

 

 

 

*   *   *

 

И я бессмертие едал,

Икал, курсирующий в дрёмах,

Являя личный идеал,

Ревел, что я Господень промах.

 

И был я, видимо, простак,

Не так блефующий, не эдак,

Но всей обидою простат –

Зовущий к жизни напоследок.

 

Я жил, в чём мама родила –

Природа-мать, а коль без мата –

Едал я эти удила –

Любви, надежды, сопромата –

 

К тому, что всё тебе не так!

А что не так в овсах едомых,

Летящий зрением летяг,

Так зорко выруливший промах?

 

 

 

*   *   *

 

Запаян в инсулу – что ключик в прорве сумок.

Проклюнусь прочь к дождям – черти зонта рисунок.

Я съёмный сам – в парадной лишь не клинь.

Так просто затеряться и в лесу мог,

Но вышел к морю – замкнута теплынь.

 

Пальто покоя выполняет ливень,

И вылезти мне тоже, посмотри, лень

Из общего большого бытия.

Оно во мне иль я в нём деструктивен?

И воет ливень – должен выть и я?

 

Свобода – что? Просторная сорочка?

Так небо это – хмурого росточка –

Диаметров расточка и размен.

Вовсю околоплодна оболочка!

Иль поиска одышливый размер?

 

А море пьёт и пьёт из горизонта

Зонта пузырь – мол, в инсулах резон-то?

В дыханий островках? В уютах пузырей?

Осенний, материнский ли сезон там.

Ах, не умри – ну, сиречь, не прозрей.

 

О, не проклюнься столь категорично.

Твое обезналиченное лично

Тебе предвзято издали поёт.

Тут все живут стремленьем плоть постичь, но

Познанье – как бы плоти антипод.

 

Благословенно пользованье небом

И прочим человечьим ширпотребом –

То девушкой, то знаньем, то жильём.

Благословенно выбрана Итака.

Дыши, дыши – да не сбивайся с такта,

Согласно тексту съёмного контракта,

Мы так-то в ливне к струям и прильнём.

 

 

 

ВПОЛСЛО…

 

1

 

И море, и Гомер – всё движется впотьмах.

И частный «ах» внедрён блуждать в земное слово.

Но человек тут – спринтер черепах.

Что, олово ушное не готово?

 

Не слышать, не любить, не бегать на чаи.

А если бегать – зорко бегать мимо,

Ведь всё равно всегда чаи – ничьи,

И нам нужна не цель, а пантомима.

 

Я нежен и раним. Мне имя – саранча.

Бахча моя болит. Я с детства полосатен.

Я думаю, что сплю. Воркую сгоряча.

И дедовское жру дерьмо родных мерзлятин.

 

И море, и Гомер – всё движется на месте.

И вести страшные читает нам Эдип,

Застуканный в инцесте, – эка влип!

 

Вот эвкалипт... Но прелести поместий,

Родных и приданных, – праща пропащей мести,

Мелькнувший, но недвигавшийся клип.

 

 

2

 

И море, и Гомер – все движется вполсло... –

На, подержи ничейное весло,

Обманчиво заглатыванье слова.

Я Родину любил – вот здесь оно росло.

Но рослым стал в отплёвываньи плова.

 

Не досчитай меня до двух или до трёх.

Тут всякий стал особый пустобрёх,

И я храбрец посильного унынья.

Всем в уши языка пророс чертополох,

Так что же, я не ян или, скажи, не инь я?

 

Но сплю, пока могу, и бреюсь натощак,

Пока гощу в себе – всех ближних угощак.

Про что и говорить, раз время гостевое,

В пыли Отечества всем гостевать ништяк!

Все – милые – за то, что кости воя.

 

За то, что все воркуют в пелене,

За то, что руку выпрастать вовне

Во сне родных беспамятных пелёнок.

Вот так и умирают на войне,

А что, не прав зарёванный ребёнок?

 

 

3

 

Блокада и во мне, хоть я приду потом.

Мы говорим вовне опомнившимся ртом.

В тридцатых – я был выкормыш Бейтара,

Но викинги меня изъяли за бортом

И вытряхнули в мир. Колышется здесь тара?

 

Мне всё равно. У всех свой моцион.

Вовне я говорю ещё вперёд лицом,

С евстахиевой сплю пока недальнозорко,

Нарочно окольцованный кольцом, –

А-а, тарахти, Гомерова моторка...

 

Всё движется не так, пересекая синь.

От скиний дымчатых простор морской раскинь

И гул любимых вынь пока из уха.

Явь мерят лишь фасетками разинь,

Я так и знал, что местность – показуха.

 

Я так и знал, что, вперясь, патриот

О горизонт плачевно глаз натрёт,

От жалости к прощанию он сер весь,

Но Родина – лишь трат его приплод

И языка медлительный спецсервис.

 

Что остаётся? Моря синий лоск?

Все наши знанья – к нашим «крибле-краблям»?

Лишь заклинаньем пользуется мозг?

 

Как солнечно! В беспамятство пора, блин?

И на горе безлюдия оставлен

Прозрачный только мнения киоск.

 

 

 

*   *   *

 

Средь короткоживущих слёз,

А также – лопнувших молекул

И я, как ты, внезапно рос,

Влекомый мраморным их млеком.

 

Пил сок травы, сбивался с ног –

Кусал чужое сердце за бок,

Звёзд пасынок и сосунок,

Младенец вымерших прабабок.

 

А что касается белка

И жалости, то наша кратность –

Века на нитках ДНК,

Где моделируется краткость.

 

И пряжа наших верениц,

И войн, и просьб, и клятвы в распрях –

То, что проиграно на блиц,

То, что не выиграно наспех.

 

 

 

МЕСТЕЧКОВОЕ

 

Абы древо, абы камень,

Абы дятел в дядьки взят.

Чьи там страны-великаны

В гулких валенках бузят?

 

А затем провисла Висла,

Смысла костюшки клюёт,

Что Шопена коромысло

Через лес перенесёт.

 

Из бадьи и мы взираем,

Зряшно хлопоты жуём,

Был изранен – взял ведь раем?

Вот же вьём себя живьём 

 

Над кокардами Катыни,

Где рубахи растерях

И доныне злой латыни

В долг выплачивают прах.

 

И летит – не та ли стая? –

Шорох облачных галош,

И горит свеча, листая

Их из лодочки ладош.

 

Вольным стал, а был кормилец,

Повыказывали прыть

Впопыхах полки кириллиц.

Время нужно переплыть.

 

Над Литвою плыть плотвою,

В чаще воя грызть гранит…

Это что, не мировое –

Отсвет грусти у ланит?

 

Там, где дедушка Пилсудский

Или сталинский начдив

По-людски́, да не по-лю́дски

Век ревнивый учредив,

 

Скачут, а Екатерина

Сладко слушает Дидро.

И звенит в лесу дрезина –

 

Кто-то сбегал на ведро?

 

 

 

*   *   *

 

Такая осень. Бродит Азраил,

Дежурный ангел: «Нет, мы вас не бросим!»

Я лично в сердце нынче бы вонзил

Кинжалов семь. Успел бы – даже восемь.

 

Такая грусть – и утки не крехтят,

Превозмогая сны и расстоянья.

Мне Родина – что опустевший театр,

Вошёл с кулис – а голова баранья.

 

Седеет взгляд. Едва ли слышный снег

Идёт с небес – задумка бутафора.

Я умер и курю, держа разбег.

– Ну и кури – всё фауна, всё флора.

 

Невольно иллюстрируя века,

Мы все живём, являясь книгой Брема,

И сцеживаем просьбы в облака –

Молитвы в преисподнюю Эдема.

 

Вирсавия невзрачно там живёт

И сна бежит – а ей-то жить не нужно? –

Расчёсывает вкрадчивый живот.

А суженому – видеть безоружно.

 

А суженому – ласково потеть,

Носить себя, внедряясь в эту осень,

Где утки не крехтят, где снег вонзает в твердь

Кинжалов семь, а может, где-то восемь.

 

Я – царь Давид. Я – рыба-пустельга,

Я – выдра имени, чью выдрань на свет выдам.

Летит средьземноморская пурга,

И жалость липнет к прорванным хламидам.

 

Я – рыба-змей, я сползал вверх нутром.

Вирсавия, толстушка, неваляшка,

Тут снег идёт, но, совершивший гром,

Он только блеет, времени абрашка.

 

Я плотское до ужаса люблю.

Я сам продукт неправильной починки.

Кинжалов семь. Белок сведя к нулю.

Распятия. Яичники. Личинки.

 

 

 

НА КРАЮ

 

1

 

Забравшись под мышку окраины,

Смолкает общественный транспорт.

Последняя лампа накаливания

Окалины сыплет в техпаспорт.

 

Шуршит по газонам галошами

Слепое безмолвье деревьев.

Адамово царство опрошено

Про всхлипнувших в этой дыре Ев.

 

Во тьме улыбаются липово,

Разносится редкий разинь чих

Кварталом, где, вот, логотип его:

Притворно заснул магазинчик,

 

Мигающий в лиственном крошеве,

Сощурился клетчато, репчато.

И что в этом мире хорошего?

В нём даже и данность матерчата.

 

Учебно листвой декорирован,

В нём луны влажнеют панамчато,

Дыхания спящих повыронил,

Не выровнял – значит, не нам чета.

 

Нет, слишком пессимистично. Так, может?..

 

 

2

 

Во сне улыбаются яблочно

С кислинкою, с терпкой коринкой.

И тапчато ходят подоблачно

Сады, промышляя корзинкой.

 

Простушка, прощайся с покоями.

Так сладко забыться туманами,

Где дремлют лобастые воины –

Жилища с кряхтящими кранами,

 

Слезятся где ванные комнаты,

Трудясь ритуально подмывками.

Не помнишь, летела при ком «на ты»,

Под ним просыпаясь урывками?

 

Адамово царство преспелое,

Присущее катанным яблокам.

В подушку горласто и спела бы,

Собравшись навьюченным облаком.

 

Не стоит будить пробуждение.

Блужданье в туманах невыгодно.

Хождение в деторождение

В хозяйственной роскоши ягодно.

Одёжная хмарь наваждения

От смерти случайно подгадана.

 

Нет, совсем плачевно. А так?..

 

 

3

 

Ах, стоит бессоннице вслушаться

В деревьев дюралевый шелест,

Где каплет садами по лужицам

Луны размечтавшийся нерест.

 

Где улицы мокро оклёшены

Хлестучими в полночь кустами.

А что же случится хорошего,

Когда нас тут крепко не станет?

 

Луна разродиться поленится.

Она и тебе не помощница.

И деревце – выгляни, пленница, –

В поленницу тени помочится.

 

Я тоже из бездны радировал,

Складировал хрупкое в месиво,

Дружбанил с кустами, задирами,

По лестницам шастал невесело.

 

Любил или кушал невзрачное,

В тарелке незрячее торкая.

Так эта конторка внебрачная?

Так эта матерчатость горькая?

 

И терпче земное терпение,

И жарче схватить за полу чего

Желанно в сопении пения –

Затем и дыханье получено.

 

Затем и надежда потрачена

По воле горячего случая.

И то, что действительно значимо,

Заначено в дышащих скученно.

 

К поимке такого незрячего,

Которому жизнь не обучена.

 

Нет, веселей не получается. Не ходит уже транспорт, пёхом тащиться…

 

 

Публикацию подготовила Нелла Розенберг



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте