Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 55

Сияющий Астральный мир

Рассказ

сияющий астральный мир

 

 

 

Виктор Вульфович вынул вставную челюсть, протер влажной спиртовой салфеткой и с затворным щелчком поставил на место.

– Слушайте и запоминайте, – сказал он, обращаясь к Шифрину. – Значит, во дворе сидит публика. Я выхожу, вот так дураковато отставляю ногу и громко объявляю: «Бетховен! Квартет ля-минор!» – и с ужасом думаю, а как же я буду играть, у меня даже скрипки нету… В это время второй скрипач падает на землю в каком-то припадке. Я говорю официальным голосом: «Концерт отменяется!» – а люди во дворе продолжают сидеть. В эту секунду обнаруживаю, что я голый. Мне перед людьми неудобно, потому что там женщины, подростки, и вообще… Тут я замечаю бельевую веревку, которая протянута через весь двор, и там сушатся старые вещи.

Я надеваю на себя какие-то белые кальсоны, вязаную шерстяную кофту, чьи-то опорки, вроде вьетнамок, и думаю, где же мне взять нормальную одежду? Быстро выхожу из этого двора и попадаю на небольшую городскую площадь. Так что, вы думаете, я там вижу?

Вернее, кого?

– Вагоновожатого третьего номера трамвая? – попробовал угадать Шифрин.

– Нет. Я вижу, там стоят солдаты вермахта с винтовками… Ну что, думаю, вот теперь – конец. Сейчас убьют нахрен. Если не солдаты, так окружающая публика. А с другой стороны, если сейчас убьют, другая одежда не нужна, в этой умру…

– Как вас угораздило попасть на эти гастроли? – спросил Шифрин. – У вас сахар, вам вредно переживать!

– А я особенно и не переживал, – ответил Виктор Вульфович. – Это же не Тель-Авив или Хайфа, это астральное путешествие. А Астрал – место необычное. Вот я уже сколько лет на скрипке не играю, а в этот квартет попал. И должен вам сказать, что я в квартетах никогда не выступал. Свои законы там, понимаете?

– В квартетах?

– В Астрале!!

– А что солдаты?

– Бес их знает… Курили, говорили по-немецки, им было не до меня. В общем, я ушел в подъезд и поднялся на лифте на четвертый этаж.

– Зачем? – спросил Шифрин.

– У меня были сведения, – ответил Виктор Вульфович, – что в тринадцатой квартире стоит полутороспальная кровать, а в ногах, под простыней, лежит кусок туалетного мыла, прямо на матрасе. Это всегда от судорог помогает, когда спишь.

– Я не знал…

– Я вам говорю… Мне надо было полежать, чтобы не было судорог.

– А у вас были?

– Нет, я вовремя лёг.

– И чья это была квартира?

– Квартира оказалась ничьей. Проходной двор!

– С кроватью?

– С кроватью.

– И проходили люди?

– Да… По-моему, все поголовно сталинисты. Очень неприятные личности! Раньше я их видел в Киеве пьяными на первомайской демонстрации.

– Они пели революционные песни? Интернационал?

– Да, – коротко ответил Виктор Вульфович.  

– А потом?

– Потом увидел в открытом шкафу ящик с инструментами для настройки фортепиано. Инструменты были старые, но хорошие, довоенные.

– В старых ящиках живут клопы, – заметил Шифрин.

– Нет, не было клопов. В принципе, в Астрале клопы – нонсенс. Хотя кто знает… – Виктор Вульфович поднял седую бровь. – Я вам так скажу, мне показалось, что в квартире этажом ниже нужно настроить рояль, не то «Бехштейн», не то «Фациоли»… Я еще подумал, что рояль «Фациоли F308» я видел в ресторане в Венеции. Он был в прекрасном состоянии, но я заметил на нем маленький советский инвентарный номер.

– Наверное, инструмент был в плену в СССР?

– Не был. Эти рояли стали делать только в восьмидесятых годах двадцатого века.

– А откуда советский инвентарный номер?

– Слушайте, что вы меня спрашиваете? – Виктор Вульфович доброжелательно посмотрел на Шифрина. – Во всем должна быть тайна. Когда я потом по лестнице спустился на один этаж, оказалось, что там стоит старое пианино «Красный Октябрь» со снятой крышкой.

– Вы стали настраивать?

– Нет. Когда я его увидел, то подумал, что мне не заплатят.

Виктор Вульфович налил в стакан газированной воды и выпил, замочив немного клетчатую рубашку.

– Я иначе себе представлял Астрал, – проговорил Шифрин. – По книгам. Космос, сияние, звезды, черные дыры, радуги…

– А там «Интернационал» поют, – подчеркнуто серьезно сказал Виктор Вульфович. – Но и хорошего много.

– Например?

– Есть Бог.

– Вы видели Бога?!.

– Да.

– Какой Он?

– Как в Библии. Нельзя описать словами.

– Совсем?

– Да.

– И вы ничего не можете сказать?

– Нет.

– Вы что-то Ему говорили?

– Нет.

– Почему?

– А зачем? Он и так все знает…

– Больше с вами там ничего не было?

– Было. Я еще встретил Клаву, соседку нашу в Киеве. Она стояла на Крещатике в виде желтого початка кукурузы и из верхней части тела стреляла в разные стороны готовым попкорном! Пока не оказалась по пояс голая. Тогда она сильно поругалась с прохожими и ушла назад, в нашу коммунальную квартиру.

– А что в Астрале символизирует попкорн? – спросил Шифрин.

– Видимо, попкорн на Крещатике должен символизировать построение демократии в среде сумасшедших, – ответил глубокомысленно Виктор Вульфович. – Но это что… Когда я двинулся дальше по Крещатику, то наткнулся на нашего директора филармонии. Он, между прочим, шел под красным знаменем.

– Голова обвязана, кровь на рукаве? – спросил автоматически Шифрин.

– Да… Представляете, видит меня – и заявляет: «Я – Карл Либкнехт и Роза Люксембург!» А я ему отвечаю: «Какой же вы Роза Люксембург и Карл Либкнехт, когда вы один, а их двое?» Но тут прохожие вокруг нас стали кричать: «Что вы его слушаете? Он же Щорсик, метр пятьдесят с кепкой! Ему до Таращанского полка еще расти и расти. Нехай улицу подметает, сволочь!»

– А кричали по-украински?

– Нет… Я его спрашиваю: «Вы меня помните? В семьдесят восьмом году вы меня на цветной телевизор в оркестр выменяли». А он мне так нагло отвечает: «Хоб их фаргоссен!» Типа, забыл!

– Прямо как в дурном сне, – покачал головой Шифрин.

– Астрал – не сон! – ответил строго Виктор Вульфович. – Это все что угодно… От вихря концепций и школы гномов до кельтского креста на спине Андропова, хаос…

– А он что, был кельт?

– Он был еврей. Но запомните, к Астралу это не имеет совершенно никакого отношения!

– И что было дальше?

– А дальше неприятности продолжались! Только уже не в Киеве, а в Израиле. Вообразите, центр Хайфы, прямо напротив почты, где круглая клумба. И вот посреди клумбы стоит советская телефонная будка без двери. В будке унитаз, а на стенке чугунный сливной бачок с цепочкой… И в этой будке я, опять совершенно голый, сижу над унитазом со старой газетой «Известия» за 26 ноября 1976 года. А на носу у меня перемотанные изолентой очки.

Вдруг появляется моя жена, видит меня за этим делом и начинает причитать: «Витя! Что ты здесь делаешь?!. Нельзя какать в телефонную будку!» А я ей отвечаю: «Я не покакать пришел! И это не телефонная будка, это – машина времени. Я готовлюсь к гиперпространственному прыжку в прошлое и поэтому, само собой, без одежды!» – «А газета! Где ты взял такую старую газету?» Я отвечаю: «А как же, ведь я должен знать, что там творится, я обязан подготовиться!» Тогда она говорит: «Мне за тебя стыдно! И ты даже не замечаешь, что говоришь голосом Ленина». И я ей картаво отвечаю: «Не думаешь же ты, что я сошел с ума? На себя посмотги!»

– Скажите, а будка действительно оказалась машиной времени?

– Машиной времени?.. – Виктор Вульфович с иронией посмотрел на Шифрина. – Вы что, не поняли?

– Что?..

– Это такой мир, Астрал! В нем все что угодно может стать всем чем угодно!

– И все-таки почему у вас был голос Ленина?

– Советское прошлое. Я наивно считал, что в 1976 году это произведет впечатление… Хотя, думаю, меня все же больше волновал ящик с инструментами, который я где-то оставил. И еще было очень жарко, будка стояла на солнцепеке. Кстати, пока я там сидел, люди мне бросали медные деньги, я за это с каждым здоровался за руку.

– Унизительно… ужас…

– Но вы же не знаете, что было потом! Жена на такси съездила за моим старым концертным фраком, манишкой и штанами с черными лампасами и еще привезла какой-то альт в футляре. Я ей говорю: «Я же скрипач! Я не знаю ни одной альтовой партии. И почему ты не привезла смычок?» Она отвечает: «Перестань картавить! Будешь играть пиццикато, только на струнах, что-нибудь простое. Никто унитаз не заметит».

– Так вы играли там на альте?

– Не пришлось. Сразу приехала черная машина, минибус «ситроен», и меня забрали в прошлое, но не в семьдесят шестой год, а раньше. Прямо в Москву.

– В Кремль?

– А куда же… Отвели к Сталину. И Сталин мне говорит: «В наших вооруженных силах, товарищ Ханцензять, остались еще из-за Троцкого педерасты с царских времен. Но мы вас назначаем начальником Либидоуправления Красной армии. Ваша задача – отвечать за уровень полового влечения политработников, командиров и красноармейцев!» Я ему отвечаю: «Иосиф Виссарионович, извините, моя фамилия не Ханцензять…» А Сталин говорит: «Мы знаем, товарищ Бонзерук!»

– Так ведь ваша фамилия не Бонзерук! – удивился Шифрин.

– Слушайте, вот вы бы стали спорить со Сталиным?

– Нет…

– Вот и я нет… Как был во фраке и штанах с черными лампасами и с альтом, поехал в войска принимать дела.

– На чем поехали?

– На «эмке», конечно. Без кондиционера, тридцатые годы…

– И водителя дали?

– Разумеется. У меня же не было довоенных прав. Слушайте, меня самого не было!

Виктор Вульфович открыл новую бутылку минеральной воды и налил по полному стакану Шифрину и себе.

– Вот слушайте, что дальше было! Приезжаем, значит, мы в военную часть. А у них какой-то праздник, играет духовой оркестр, солдаты маршируют в касках, на трибунах полно пионеров с цветами, кругом портреты Сталина, Ворошилова, Кагановича. Ко мне подходит какой-то военный с ромбами в петлицах, отдает честь и говорит: «Товарищ комкор, скрипку можете оставить адъютанту. Мы получили телефонограмму из Главного штаба, пройдемте!» «Куда?» – спрашиваю, а сам честь ему не отдаю, так как помню, что «к пустой голове руку не прикладывают». – «Пройдемте в клуб. Там все готово». Ну, думаю, в клуб так в клуб, может, пока не расстреляют!

Музыка продолжает играть, подходим к одноэтажному бревенчатому домику, а над входом кумачовая вывеска: «Союз антихристов. Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Ничего себе, думаю, попал!..

«Здесь, – говорит военный, – будет дислоцирован первый наблюдательный пункт Либидоуправления. Артиллерийские оптические приборы прибудут после обеда. А пока располагайтесь». «Как вас зовут? – спрашиваю. «Комдив Гаккенкройц Эрнест Фридрихович». – «Вы будете моим заместителем?» – «Вашим заместителем будет женщина, – объясняет этот Гаккенкройц. – Так значится в приказе». – «А вы какое к этому имеете отношение?» – «Я – военный фаллограф. Мне поручено помочь вам в организации наблюдательных пунктов. Будет война, а педерасты – пацифисты. Это известно по боевым действиям в Испании. Они могут разложить красноармейцев». – «Дайте мне маузер, – говорю. – И патроны».

Гаккенкройц делает кому-то знак, и мне выносят маузер в деревянной кобуре с ремешком и два холщовых мешочка с патронами. Я патроны рассовываю по карманам, надеваю на себя этот маузер через плечо и смотрю в зеркало. Вижу, что у меня всклокоченная седая борода и длинные волосы до плеч. Фрак расстегнут, манишка сбилась вправо, маузер не на боку, а где-то на животе…

Но я стараюсь не подавать виду и говорю: «Объясните мне, товарищ комдив, что такое “фаллограф”, у меня другое военное образование. – «Фаллограф, – говорит, – это новейшая психиатрическая специальность. Выявляет аномалии в направленности полового влечения. С нашей помощью органами НКВД уже разоблачены и арестованы педерасты-военачальники Тухачевский, Блюхер, Якир с их любовниками и бывший генеральный комиссар госбезопасности оберпедераст Ежов. В вверенном вам управлении мне приказано возглавить фаллографический отдел».

«Сработаемся, – говорю я как можно дружелюбнее. – А кто эта женщина, мой заместитель?» – «Товарищ Зайцева. Она сейчас в лагере на Колыме, осуждена по доносу о членовредительстве, но это ее специальность. Уже оформлены документы на освобождение и приказ о внеочередном присвоении персонального воинского звания комбриг».

Я бочком начинаю двигаться к двери и вижу адъютанта с моим альтом в руке. «Товарищ, – говорю ему, – оркестр у вас хороший. Кстати, по поводу праздника и вступления в должность я хотел бы немного подирижировать». – «Так точно! – отвечает и отдает честь. – У капельмейстера есть утвержденная партитура».

Я выхожу к оркестру, он перестает играть, и все – солдаты в касках, музыканты и пионеры – смотрят на меня. Тут подбегает адъютант с моим альтом в одной руке и с партитурой в другой. Я становлюсь на место капельмейстера, кладу перед собой партитуру на пюпитр и вижу на обложке надпись: «Композитор Ульянов-Ленин, «Каплан-сюита». Для Коминтерна с оркестром». Мне становится плохо, и я начинаю думать, не застрелиться ли мне сейчас из маузера, потому что меня точно будут пытать в сталинских застенках.

– Боже мой! У вас же сахар! – страдальчески произнес Шифрин. – Как вы все это пережили?

– Знаете, меня спасло то, что внезапно испортилась погода и стал накрапывать дождь. Я заявил, что партитура может намокнуть, а это будет на руку врагам, которые осуществляют подготовку к нападению на Советский Союз!

Пока они стояли с открытыми ртами, я вскочил в «эмку» и приказал немедленно ехать в Генеральный штаб!

– А альт?

– А альт я взял с собой в машину.

– А что было дальше?

– Ничего хорошего, – опять сказал Виктор Вульфович. – По дороге в Москву нас перехватили какие-то арабы.

– Арабы?

– Да. Шофер отстреливался из нагана, а я, представьте, довольно метко стрелял из маузера. Но потом маузер заело, и они меня схватили… Мне надели на голову мешок и куда-то повезли. Когда мешок сняли, я оказался в каком-то музейном зале, битком набитом саркофагами и мумиями. Ко мне подошел восточный человек в красной феске и на чистейшем русском языке говорит: «Зря отстреливались. Мы про вас всё знаем. Вы не альтист, а известный тутанхамолог. Но если вам так важен альт, мы для вас достанем другой…» – «Я… кто?..» – «Тутанхамолог, – повторяет он, – специалист по древнему Египту, по эпохе царствования фараона Тутанхамона». – «Но моя фамилия Ханцензять!» – почему-то говорю я.

– Зачем?.. – шепотом спросил Шифрин. – Зачем вы им это сказали?

– А что я должен был сказать? – тоже шепотом сказал Виктор Вульфович. – Они же арабы…

«Это неважно, – говорит человек в красной феске. – Мы нашли в гробнице запечатанный горшок с древним медом, и вы, как специалист, должны его попробовать. Ему тысячи лет, восемнадцатая династия, Новое царство». Я говорю: «Не буду». Он спрашивает: «Почему?» Отвечаю: «У меня диабет!»

Тут в музейный зал заходит египетский офицер и очень надменно говорит: «Так! Румынскими учеными сегодня утром найдено астрологическое подтверждение моровой язвы в древнем Египте. Идиоты! Вы захватили не того! Его надо отправить к чертям в Израиль! Тем более что он еврей и имеет израильское гражданство!»

– Они что, все по-русски говорили? – спросил Шифрин.

– Нет, мне мумии переводили… – проговорил с сарказмом Виктор Вульфович. – Это Астрал! Когда там говорят – всё всем понятно! Что вы, ей-богу!

Виктор Вульфович до отказа повернул колесико регулировки кондиционера в сторону холода и расстегнул еще две пуговицы на рубашке.

– Так вы попали опять в Израиль?

– Нет. Представьте, в Европу, в Вильнюс! Я стою за городской ратушей на перекрестке двух средневековых улиц. А передо мной памятник старику, страдающему простатитом…

– А как выглядел памятник?

– Так себе… Нечто среднее между «Писающим мальчиком» и «Фонтаном слез»… Из зеленого мрамора. А рядом со мной стоит моя жена, и я ей говорю: «Софа! Зачем ехать в Брюссель? Это же дорого. Вот, Вильнюс ничем не хуже, и памятники очень интересные». А она мне отвечает: «Экономическая катастрофа СССР еще не означает, что не будет катастрофы капитализма… Витя, пока она не случилась, поедем в Бельгию! Там живет твой Гаккенкройц, штандартный фюрер. Он был немецким шпионом в Красной армии, но спасся, а после войны переехал в Бельгию и торговал шерстяной одеждой в Брюсселе».

– Так он уже, наверно, на пенсии? – удивился Шифрин. – Если вообще жив!

Я ей говорю: «Не штандартный фюрер, а штандартенфюрер! Эсэсовец! Не поедем к преступнику!» – «Подумаешь, – говорит она. – Он все-таки в Красной армии служил. Мало ли… А в новостях вчера передавали, умер один из китов, на которых держится мир. Отравился после разлива нефти в Мексиканском заливе и сдох. Кто за это ответит? Нужен новый Нюрнбергский процесс!..»

– Вы всё так обстоятельно рассказываете, – с уважением сказал Шифрин. – Вы мужественный человек! Ведь это кошмар, что вам в Астрале пришлось пережить!

– Знаете, – подумав, сказал Виктор Вульфович, – после астральных путешествий я чувствую себя несломленным, несмотря на все неприятности. К ним нужно относиться философски. Специалисты правы, когда утверждают, что окружающий мир, а не только Астрал – это фантазии, приведенные в движение разумом… Когда мой кардиостимулятор ломается и я попадаю в иной мир, то, по всей видимости, имею дело с содержанием своего сознания. Опыт жизни в тоталитарном обществе и в эмиграции, мечты и страхи такого затравленного человека, как я, формируют реальность Астрала… Как в «Интернационале» поется: «Кипит наш разум возмущенный!..» Теперь я гораздо лучше понимаю этого автора и эту песню.

– А как закончилось ваше астральное путешествие?

– Я попал в тридцать седьмой год, только, слава Богу, не двадцатого века, а девятнадцатого! И вызвал на дуэль Дантеса…

Он мне заявляет: «Вы не имеете права меня убить! Вы прибыли из будущего и можете испортить весь ход истории!» Я ему отвечаю: «В моем лице вы имеете дело с командиром Красной армии! Я сейчас в вас всю обойму из маузера выпущу! И вы нашего Пушкина не убьете!»

А он мне подмигивает и говорит шепотом: «Так ваш Пушкин был антисемит! Что скажете?»

– И что вы сказали?

– Знаете, я не стал его убивать. Я почему-то решил, что в Израиле меня обвинят в преследованиях представителя сексуальных меньшинств. Помните эту его связь с бароном де Геккереном? Он, кстати, хоть и царский военный, однако не мог еще в девятнадцатом веке участвовать в разложении Красной армии. Но товарищ Сталин насчет тенденции царских офицеров был, конечно, прав…

В общем, я ему очень вежливо говорю: «В Советском Союзе, Жорж, на зоне с вашей внешностью вы могли бы сделать неплохую карьеру».

– И вы покинули девятнадцатый век?

– Нет. У меня еще была в трактире попойка с Гоголем. И знаете, я в очень фамильярной форме ругал его: «Вот нахера ты сжег второй том “Мёртвых душ”?!. Хотя с таким впалым носом ты бы у нас в Киеве не пробился!»

– А Гоголь?

А он отвечает: «Что мне пробиваться? Меня в Киеве и так всякая собака знает… “Чуден Днепр при тихой погоде”»…

Виктор Вульфович вздохнул и посмотрел на Шифрина.

– Астрал… Сияющий абсурдом мир! Нет, послушайте, все-таки где еще я мог бы испытать столько захватывающих приключений! Я вам скажу, кома и клиническая смерть имеют свои положительные стороны! А говорят про какой-то рай и ад… Врут, как в Одессе! Помните, «на Молдаванке лопнул меридиан…» А всё, оказывается, находится в нашем подсознании. Абсолютно всё!

Виктор Вульфович мечтательно закрыл глаза и продекламировал:

– «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда»… Ахматова, – добавил он, – как великий русский поэт, знала толк в альтернативной поэтике!

– Я вчера прочитал в интернете, – сказал Шифрин, – что фамилия генерала фон Манштейна, командовавшего группой армий «Дон», – Левински! Представляете, как у Моники!

– Да, – кивнул Виктор Вульфович. – Из той же оперы… Она с Клинтоном отомстила этому фашисту! Я о чем жалею? Половину сознательной жизни настраивал фортепиано. А ведь клавесин – это путь в себя, легкий и веселый!.. Знаете, в следующий раз, когда я буду в Астрале, надеюсь получить Нобелевскую премию за лучшую красную нить в литературном произведении. Я напишу документальный роман «Кадур срак» об убийстве премьер-министра Рабина, пора узнать людям правду!

 

Версия для печати