Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 55

На любом материке

Стихи

На любом материке

 

АРТ-НУВО

 

Начало века. Прохожих лики. Коктейль разлитый

в фиалы лета. На волнах блики – рефрены Климта.

Веснушки алы, пушисты чёлки, бледны в неволе

цветы сирени на белом шёлке. Не арт-нуво ли?..

 

Зонты и шляпки, ещё истома ласкает лица.

Ещё не слышно раскатов грома, вдруг не случится...

Оркестр в парке, взлетают важно монокль и веер.

И самолётик парит бумажный, поймавши ветер...

 

И завиток твой на тёплой коже дрожит и бьётся

пружинкой тонкой. И небо смотрит в зрачок колодца.

Щеки коснуться под гомон веток, под смех и говор...

И вдруг очнуться.

                            В начале века.

                                                     Уже другого.

 

 

 

МОЗАИКА

 

Мозаика складывается из бликов

в окнах зеркального небоскрёба.

Людей в одинаковых чёрных костюмах

в толпе, где каждый идёт отдельно.

 

Мозаика складывается из капель,

стекающих с алых цветов азалий,

из черепичной рифлёной крыши

и каменной тёмной улыбки Будды.

 

Мозаика складывается из линий

огромных кедров в аллее парка.

Родного затылка со стрижкой «ёжик»,

к которому можно прижаться губами...

 

Из звона бубенчиков в арке храма

и двух стариков, по гальке дорожки

идущих с палками из бамбука,

держащихся за руки осторожно.

 

 

ЯПОНСКИЙ КАЛЕЙДОСКОП

 

Как ты шарик ни крути –

возвращаешься туда же.

Стрелки прыгают в пути,

и меняются пейзажи.

Но внимательно смотри:

все пейзажи лишь снаружи,

меланхолия и лужи

расположены внутри.

 

Я сбежал от передряг,

укатился из-под палки.

Мне сказали, Бог бродяг

проживает в этом парке.

Поднесу ему сакэ,

красный чепчик, красный фартук,

нужно мне немного фарта

на любом материке.

 

Я качусь, как колобок,

я читаю Мураками.

Я надеюсь, Бог нестрог

будет с нами, дураками.

Я от дедушки ушёл

и от бабушки, конечно.

В этом климате нездешнем –

несказанно хорошо!..

 

Здесь отдельность и покой

на Европу не похожи.

А у барышень такой

неземной оттенок кожи,

и от шейки до штиблет

складки шёлка розоваты,

может, ноги кривоваты,

но волшебный силуэт!

 

Посмотри в калейдоскоп:

как меняются картинки,

как меняются морщинки

загорелого лица...

Только музыка твоя

на виниловой пластинке

не меняется ни капли,

а играет до конца.

 

 

 

РИМСКИЕ КАНИКУЛЫ

 

Кто это там идёт в толпе с улыбкою довольной?..

Как Папа Карло, деловит, и весел, и лукав!

И в брызгах солнечных лучей на площади Навона

в ладу с величием руин его беспечный нрав.

А у кого ещё жена прелестна, как фиалка?..

Нежна, как белый креп-жоржет, изящна, как лоза!..

Ах, рядом с женщиной такой цветёт любая палка,

поскольку ярки, как цветы, Анютины глаза!..

 

Мы вместе с ним глядим на Рим из утренней кантины.

Нам итальянский по плечу и русский – нипочём!

И наши души веселит пирожное с малиной

и гладиатор на углу – с пластмассовым мечом.

Переплетаются века, как ремешки сандалий.

На декорацию похож дырявый Колизей.

Карабинеры на мосту, и Цезарь на медали –

оживший маленьким дождём истории музей.

 

В пустом кафе официант зовёт дружка: «Джакомо!..»

И улыбается не нам, а нам приносит счёт.

А время катится легко и тикает знакомо,

и мы, до крошки всё доев, уже хотим ещё.

Кто это там идёт в толпе – четыре Буратины!..

А город набирает темп и поправляет грим.

Нанизаны на улицу, как бусины, витрины.

И мотоциклами ревёт прекрасный юный Рим.

 

 

 

*   *   *

 

Он молчит на таком нерве, что в лёгких пусто.

И кричит на такой ноте, что птицы плачут:

– Прощай, Марина, я задыхаюсь, Августа,

запах твоих ключиц ничего не значит…

 

И ключи бросает в почтовый ящик, наверно.

Но когда патруль проверяет его на границе

(снег почти сошёл, и уже набухает верба),

её призрак дрожит в дверях и под утро снится.

 

Разрезает светом случайных фар занавески

и сгребает простыни в жёлтом бреду гостиниц,

и врывается в зыбкий сон ароматом дерзким,

прижимаясь прохладной кожей к его щетине...

 

 

 

ЛУНА

 

Луна качается в гамаке

вверх рогами.

Бумажный веер – цветок в руке,

оригами.

 

Изогнут берега жадный рот,

влажны губы.

И хлопок облака самолёт

режет грубо.

 

Погасли улицы, мысли в тень

ускакали,

лишь полумесяцем в темноте

флам в бокале.

 

Но гладит волны морфей ночной

вдоль по шерсти,

и улыбается мне луной

кот чеширский...

 

 

 

*   *   *

 

Лети и броди по Бронной.

Вернись и живи в пустыне.

Ты странник, ты посторонний –

в зазоре времён отныне.

Горбатой грядою горы

твой мир оградить сумели.

Причуды приморской флоры

с годами родней фланели.

 

Здесь раскалены, как камни,

и утомлены, как печи,

сирокко поют волками

и плачут по-человечьи.

Сирокко несут сиротство,

на жажду сменив надежду.

Жить до тишины придётся

не там и не тут, а между.

 

Лети и броди Бродвеем.

Вернись и пройди по саду,

с оливою чуть левее

свободы деля прохладу…

Песок засыпает ноги

под всхлипы далёких чаек.

Ты маленький, одинокий,

и мама тебя качает…

 

 

 

ЛИМАСОЛ

 

Там, в далёком порту Лимасол,

лижут волны прибрежный песок.

И прокуренный грек для проезжих гостей

накрывает под деревом стол.

 

Там в далёком порту Лимасол

дождалась капитана Ассоль.

Чистит лук, заправляет томатом фасоль,

сыпет в рукколу крупную соль.

 

У неё уже внуки, отёкшие руки,

домашние хлеб и вино,

и курчава шелковица в тесном дворе,

как и головы взрослых сынов.

 

Там, в далёком порту Лимасол,

ходит по небу мальчик босой.

И лимоном луна над зелёной волной,

и неспешен небесный посол.

 

Там, в далёком порту Лимасол,

весел Эрос, Антерос не зол.

Он играет в войну и, к экрану прильнув,

к алой кнопке подводит курсор...

 

Но оливковым маслом заправлена тьма

и в холодный стекает песок.

Лает истово пёс, и немерено звёзд

там, где замерли стрелки часов.

Версия для печати