Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 55

Когда я снова отмечу первые двадцать шесть

Стихи

Жизнь и другие навыки

 

*   *   * ‎

 

В случае жизни моей я прошу никого не винить,

Разве что голос твой колкий, как старый винил,

С чистым песком коктебельским на вытертом дне,

С тёмною раной на каждой его стороне.

В случае жизни счастливой и сладкой, как липовый мёд,

Что мне останется, кроме того, что пройдёт?

Но на пластинке, как долго её ни крути,

Голос не может, не может, не может пройти.

В каждой дорожке его утрамбована терпкая пыль.

Звукосниматель рисует за впадиной – шпиль.

К центру вращенья, туда, где распахнутый дом,

Окна его на четвёртом, и мама – в одном.

В жизни моей или даже моей не вполне,

Что для меня из того, что оставлено мне?

Так на излёте эпохи, растраченной зря,

Голос твой греет, как дальний костёр ноября.

 

 

 

*   *   * ‎

 

В будущем году в Иерусалиме снег,

В Иерусалиме снег, а у нас всё нет.

 

.................................................................

 

Что у нас? Вот за вокзалом земля черна,

Мёрзлой платформой от леса отсечена.

Наледь на лестнице гладкая, как налим.

Где этот град Иерусалим?

Ладно, у нас всё рядом – рукой подать.

Нет ничего такого, что надо ждать.

Даже автобус крутится каждый час,

Школа – вокзал – больница. А что у вас?

Волк бережёт ягненка, не спит ночей,

Каждый детёныш чей-то, а прах ничей,

Лев обожает сено, вкусней всего,

Если с соломой пряной смешать его.

В тёплом снегу мороженый виноград.

Время дрожит, не смея идти назад,

Только автобус, въехав на виадук,

Вышел на следующий обледенелый круг,

Школа – базар – больница, в который раз.

Будущий год уже обгоняет нас.

 

 

 

*   *   * ‎

 

Смотри не сотвори себе угла,

Гляди не натаскай туда диванов.

Как долго к нам не подступала мгла,

В которой всё куда-то подевалось.

Как будто вдруг надвинулась зима,

Вот только три, а кажется, что полночь.

И снова новый год и кутерьма,

И жёлтый свет, и сбивчивая помощь.

Как будто гугл времени затих,

А письма позаветрели на сгибах.

И это всё, конечно, для своих.

Как оливье и заливная рыба.

Вот два лимонных нимба у неё,

Зелёный мирт на золотистом фоне.

И памяти чугунное литьё

Меняет форму.

 

 

 

*   *   * ‎

 

Ух, она его не жалела,

Никогда его не хотела.

«Для него вообще любовь что за зверь-то?

Никогда не подарил ни цветочка,

Не сказал красивого слова!

А в войну привёл живую корову –

Будет, мол, корова, и точка!

Я же и доить не умела.

Ну и назвала её Бертой,

Как его сестрицу из Львова».

А когда он стал умирать,

А она ещё как будто не знала

И металась с корвалолом и чаем,

Он смотрел собачьим пристальным взглядом.

«Посиди, – ей говорил, – ты устала,

Дай-ка руки, – говорил, – поцелую».

А она: «Зачем? – ему отвечала. –

Раньше целовать было надо,

А теперь уже сама не хочу я».

А когда она умирала,

Так жалела его, очень жалела,

«Что ж я, – говорила, – честное слово,

Руку-то у него отнимала!

Ну и поцеловал бы разочек,

Большое дело!»

 

 

 

*   *   * ‎

 

Жизнь уходила от нас зимой,

Чтобы шуметь за сценой.

Ты забирала меня домой

Перед второю сменой.

Десять минут до того угла,

До поворота к школе.

Как ты на санках меня везла –

Или забыла, что ли?

Как близоруко позёмкой стёрт

Красный кусок бетона.

Год я не помню, всегда не тот.

Шапка всегда с помпоном.

День или вечер – поди пойми,

С низкими облаками.

Держат медведи хрустальный мир

Плюшевыми руками.

Как ни гляди в новогодний шар,

Видно совсем немного.

Я выдыхаю в морозный шарф

Женское имя Бога.

 

 

 

*   *   * ‎

Когда я снова отмечу первые двадцать шесть

В квартире, вывернутой изнанкой, как старый свитер,

Где есть что выпить, и нет закуски, и негде сесть,

а в стены хлещет короткий ветер, позёмкой свитый,

Ещё запасы не исчерпались, не пьян никто,

Мы с ней столкнемся у самой двери, холодных створок,

В прихожей, душной от наших выношенных пальто,

Смешавших запах дождя и снега, «БТ» и «скорой».

Я разверну её за вздёрнутое плечо

У самой двери, когда над нами уже стемнело,

Она мне скажет, уставясь в стену, мол, чёрт-те чё,

Имею право... в любое время... не ваше дело.

И смотрит букой, и тянет шапку до самых глаз,

И не прельщает ни звон посуды её, ни танцы.

Куда так поздно? Ещё так рано! Зачем сейчас?

Мы будем живы, и я останусь, и ты останься.

Давай запомним такую юность, какая есть,

Давай посмотрим, чем нам воздастся по нашей вере,

Когда мы снова отметим первые двадцать шесть

И снова встанем лицом друг к другу у этой двери.

Версия для печати