Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 55

Давай вернёмся в сорок лет назад

Стихи

Давай вернемся в сорок лет назад

 

 

*   *   *

 

по наклонной вниз я жила в нью-йорке

как в одесском детстве скользила с горки

и при этом над всеми и вся глумилась

я впадала в панику и в немилость

выходила в тираж не за тех из комы

навсегда забыла всю жизнь искомых

я плохая мама и дочь плохая 

и пою пустотами громыхая

 

нахлебавшись грязи с богемной кодлой

поступала пошло грешно и подло

все мои лирические чертовки

просто грубый фейк или фокус ловкий

на ходу меняя задач условия

под ответ подгоняла строки злословие

виртуальных оваций срывала лаву

и теперь пожинаю дурную славу

 

я словесный мусор сметаю в строки

и от критиков слышу одни упрёки

я на ветер пускаю свои зарплаты

и оставлю сыну одни заплаты

я давно растеряла родных и близких

вместо них лишь даты на обелисках

впереди распад и его законы

я прошу не пишите с меня иконы

 

 

 

*   *   *

 

Век чёрно-белых фоток,

Век телефонных будок

Был романтично-кроток –

Но забывать не будут.

 

Ярок он был и краток,

Майской грозе подобен,

Но по цене каратов

Камни его колдобин.

Вместе с нездешним принцем –

«Левис», потёртый стильно, –

В будке пришлось укрыться:

Ливень был очень сильным.

 

Даже не зная, кто ты,

Таяла я, как льдинка...

На потускневшем фото

Кем тебе та блондинка?

 

 

 

*   *   *

 

Неотвратимо, как псалом, –

Пушинкой пушкинского текста –

Уже витает над столом

Воспоминание из детства:

Бабуля заварила чай,

А папа смотрит телевизор:

Свисток, пенальти получай,

Арбитр поруганный освистан.

А мама шьёт, кляня иглу,

И кошка сонно лижет плошку

У подоконника в углу,

Где муха оседлала крошку.

А я с уроками вожусь,

И буря мглою небо кроет,

Сгущая косинусов жуть

Над ратным подвигом героев.

Обычный вечер, как всегда,

Темнеет, исчезая в Лете,

Чтоб сквозь года и города

Со мной скитаться по планете.

 

 

 

*   *   *

 

давай вернёмся в сорок лет назад

где ты был гад а я была красотка

лилась в гранёные стаканы водка

и тот был строен кто теперь пузат

 

на улице стоял двадцатый век

горел фонарь под надписью аптека

никто не слышал слова ипотека

и даже мент был тоже человек

от тех времён остался только сон

их помнить даже смысла не осталось

и только мы с тобой сглотнув усталость

по прошлому вздохнули в унисон

 

 

 

*   *   *

 

эх старик-рыбак

я опять тебя не узнала

было все не так

и всего всегда не хватало

вот и жизнь прошла

от проклятия до заклания

я была золотой

исполняла желания

но теперь гляжу на своё корыто

а оно как сердце моё разбито

 

 

 

*   *   *

 

Я – памятник себе:

Когда умру – исчезну,

И с памятью моей

Сотрётся целый мир.

Простуженной судьбе,

Ограбленной, но честной,

В финале слушать фальшь

Расстроившихся лир.

 

Зачем в забытых снах

Опять искать приметы

Того, что не сбылось,

Не сбудется, увы?

Так посылает нах

Учебные предметы

Ваш нерадивый лось

И троечник с Невы.

 

Мы будем долго жить,

Но навсегда исчезнем.

Никто и никогда

Уже не вспомнит нас.

И я, ваш вечный жид,

Бреду к небесным чреслам,

В которых, растворясь,

Растаю, как баркас.

 

 

 

*   *   *

 

                             Ф. Гойхману

 

человек-петух

вспыхнул и потух

громоздя плиту

на бессмертный дух

 

человек-петух

ссохся и протух

получив недуг

от пустых потуг

 

человек-поэт

это мой ответ

в мире меры нет

мор и море бед

 

 

 

*   *   *

 

Не ешь меня живьём, дружок,

Орудуя ножом и вилкой,

Кровавый раскромсав кружок

На тыльной стороне затылка.

 

Ведь над руинами корыт

Не вспомнить сказки ни одной.

В краю, где мой талант зарыт,

Похорони меня, родной.

 

Но ты вздыхаешь и хандришь,

Стихами хаешь день вчерашний.

Поехали со мной в Париж

Бросаться с Эйфелевой башни!

 

 

 

УТРО

 

Она проснётся темной ранью,

Пугливой тенью прошмыгнёт

Вдоль угловых гранитных граней

В пустой подземный переход,

Сквозь турникет пройдёт привычно,

По эскалатору сбежит

В зловонный скрежет электрички,

Туда, где вечный бомж лежит,

И будет вяло пялить зенки

На зазеркальный мрак окна

И сонных лузеров подземки,

Таких же ранних, как она.

 

 

 

*   *   *

 

Душа, завернутая в мясо,

Грустит о песне.

Лишив себя объёма, массы,

Чтоб стать небесней.

 

Ее почёт в народных массах

Тесней и гуще:

Душа, завернутая в мясо,

Грустит о кущах,

 

Но не отыщет млечной трассы

На небосклоне –

Её, поджаривая в масле,

Из ада гонят.

 

 

 

*   *   *

 

осипший голос дребезжит

пиндос кацап хохол и жид

на злобный микрофон слюна

ну нахрена

сначала ложь казённых рож

но к ним нельзя и их не трожь

под «ацким сотоной» страна

потом война

 

бежит матрос бежит солдат

рабочий тащит банкомат

на площадях аж до отрыжки

горят покрышки

 

пылает братской дружбы склеп

ты брат оглох или ослеп

в бронежилете перебранки

айда на танки

 

прощай мой беззаконный брат

нам не откроют райских врат

и врать не стану мы не братья

долой объятья

 

потомки не найдут в золе

когда не будет на земле

границ и виз и прочей дури

конца культуре

 

мы были как один народ

но сделалось наоборот

 

 

 

*   *   *

 

Приговори меня к себе,

Уговори меня остаться.

Мне посвящай сонеты, стансы,

Слова чеканя на судьбе.

Избей меня, в ногах валяйся,

Дари алмазы и цветы

И даже перейди на ты,

Кружа меня в объятьях вальса.

 

Я, может быть, тебе отвечу

Глубокой темнотой окна,

В котором треснула луна

И дом соседний покалечен.

Но вероятней – промолчу,

Поскольку в золоте молчаний

воскресший мой однополчанин

Слезами припадёт к плечу.

Версия для печати