Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2017, 55

Будни и праздники иерусалимского Гаррика

Будни и праздники Г. З.

 

 

Нет, это не об Игоре Мироныче.

Это о Григории Исааковиче.

О Григории Исааковиче Зильбермане.

Это он ставит на своих полотнах подпись «ГАРРИК».

Почему два «Р» – за сорок почти лет знакомства так и не спросил.

Еще до того как художник репатриировался в израильскую столицу, уникальные его работы украшали музеи (не говоря о частных собраниях) Узбекистана и России, Франции и Германии, Италии и Штатов. Двадцать с лишним назад, когда и сам был почти что «новым репатриантом» задумал я осчастливить хотя бы одной картиной Гаррика и Музеон Исраэль.

Улыбнулись в столичном музеоне: на подарить – у нас огромная очередь…

Какое-то количество времени ушло, чтобы признаться себе самому: если бы директором был я, тоже развешивал бы по залам в первую очередь картины друзей. 

 

Подружиться же с Гарриком мне посчастливилось еще в Ташкенте, спустя пару лет после того, как впервые испытал восторг, увидев его работы в 1981-м сквозь витринные окна фойе концертного зала «Бахор».

Зашел в это «помещение, предназначенное для отдыха публики во время антракта или для пребывания зрителей в ожидании концерта», где происходила первая персональная выставка Гаррика, и – влюбился в его живопись на всю, как теперь уже выяснилось, жизнь.

Именно сама жизнь – праздничная и трагическая, какой и задумана она Всевышним, – жила на картинах, являя себя в бессмертной и одновременно смертельной любви.

Всё совместимо со всем, / особенно жизнь и смерть – напишу потом, уже в небесном Иерусалиме.

А тогда, в небесном же Ташкенте, дышалось и улыбалось свободно и упруго, рифмовалось молодо и без подтекста: Трёхмерность гор, озон гитар, / дерзание арен. / Гагарин и Софи Лорен, Христос и Ренуар. // Фазиль, и Гаррик Зильберман, / и Миша Щербаков. / И мой возлюбленный братан – / чудак из чудаков…

…Познакомил нас с Гарриком веселый художник Максим Рейх, который сейчас в Москве, и фамилия его теперь звучит по-русски совсем – Светланов.

Тогда же прояснилось, что Зильбермана знают «с самого начала» именитые тогдашние мои знакомцы – кумир всех-всех ташкентских читателей поэзии (и поэтов тоже) Саша Файнберг, который теперь в Ташкенте совсем уже небесном, и прославленный керамикой самых нарядных станций метро и самых парадных дворцов Саша Кедрин, который давно в Нью-Йорке и производит нынче свою когда-то дворянскую фамилию от библейского ручья Кидрон.

Чтобы еще раз увидеть его бесценное собрание самых, пожалуй, узбекских картин Гаррика, – с падающими с нежных девичьих косичек тюбетейками и потусторонними взглядами поэтов-дервишей, – поехали мы с другом мимо Манхеттена в безнебоскребный Бронкс восемнадцать лет тому по бесконечной улице Бродвей...

 

«Я – художник не говорящий», – так определяет себя Гаррик. Из крайне скупых его рассказов о своей молодости запомнилось лаконичное «Ленина не писал» (в 60–70-е годы для ташкентских художников заказы на портреты вождей, которыми украшались кабинеты всех-всех-всех начальников в Узбекской Советской Социалистической Республике, были едва ли не единственной статьей легального заработка). Еще запомнилось выговариваемое с придыханием «Байсун!..»

И фантастическая Исфара – «разноцветные горы, но в окрестностях добывали атомную руду, и есть места, где уже не растет ничего кроме урюка; Тарковский собирался там снимать с Шавкатом Абдусаламовым своего “Сталкера”», и Шахимардан с его живописнейшим Голубым Озером, где Гаррик тоже бывал не раз, вдыхали свои живые души в его  работы. Но Байсун!..

Древний Байсун, что в окрестностях Гиссарского хребта, поблизости от Сурханского заповедника, в котором известный в каэспэвском кругу недлинным, но всё еще неопубликованным стихотворением Степана Балакина (вот оно целиком: Каков / Попов!) и всемирно известный опубликованным в ИЖе рассказом Леонида Левинзона «К Володе Попову», мой друг Попов, фотолетописец и бессменный комендант Чимганского фестиваля, однажды снимал хорошим объективом окаменевшие следы динозавра рядом с окаменевшими человеческими следами человеков предыдущей, стомиллионолетней давности, цивилизации… И до сих пор хранит вырезку из районной газеты с одной из тех фотографий.

Так вот, в этот самый Байсун Гаррик, нагрузившись самодельными холстами из мешковины («копеечной, рубль за метр, что ли…») и недорогими же красками, приезжал в поезде – до ближайшей ж.-д. станции, а дальше – в кузове грузовой попутки, и каждый день, выходя в пять утра из прибазарной гостинички, за два-три часа пешего хода добирался до одного из кишлаков совсем горных, на десять-пятнадцать кибиток.

Добрые дехкане-садоводы, привыкшие к художнику за годы «экспедиций», принимали его как доброго странствующего дервиша, давали – чтоб не носить туда-сюда – приют этюднику и краскам, делились лепешками, чаем, виноградом, «а по пятницам – и пловом», разрешали стоять с треногой на своих плоских крышах, откуда ещё виднее. И Гаррик писал, писал, писал – небо и горы…

«В Байсуне я состоялся как художник. Райское место! Бывало и по три холста за день. Молодость… Вокруг вертелись пацанята, и я схватил у них узбекский и немножко таджикский. Это сейчас магнитофон в башке почти ничего не пишет…»

Работ этих на белом свете почти не осталось – складывать было некуда: загрунтованную и записанную маслом мешковину сворачивать было нельзя – осыпались. Часть картин с годами пошла на «внутреннюю облицовку» сараюшки-коровника соседской молочницы – «дождь не пропускали, но постепенно всё-таки сгнили», оставшиеся тридцать увез на подрамниках, по пять баксов за холст – таки большие по тем временам деньги! – Саша Кедрин в Штаты.

Но одна, подаренная мне Гарриком и вставленная в самопальную рамку, долетела до аэропорта Бен-Гурион, благоухавшего в апреле 90-го цветущими пардесами. Рядом с иерусалимскими полотнами Гаррика, одетыми в «настоящие» рамы художником Александром Адониным в мастерской на улице Яффо, картина эта озаряет любимый наш дом в краю пророка Амоса.   

…В Байсун шел обратно, когда начинало темнеть. А вернувшись после очередного сезона в Ташкент, переходил от пейзажей к портретам, воссоздавая лики рабочего люда – от базарных лепешечников, светившихся ярче жарких печей, до музыкантов, звучавших прямо с полотен мастера дойрами и карнаями, наями и дутарами, сурнаями и рубабами… Выяснилось, что Зильберман и есть самый-самый узбекский художник. Вначале это признали собратья по кисти («Он единственный из нас, поющий своим голосом», – сказал еще в 71-м Рахим Ахмедов, глава республиканского СХ), а в 80-х – и советская власть.

Признала и одарила квартирой в новеньком обкомовском, из красного кирпича, доме в самом центре Ташкента и мастерской недалеко от центра, площадью больше, чем всё его (и его Музы) нынешнее, за которое двадцать лет плачено ипотечному банку всеми их доходами и зарплатами, и дальше – тоже платить, «трехкомнатное» пристанище под самой крышей восьмиэтажки, хитро построенной без лифта (четыре этажа вниз и четыре вверх) в шестидесятых под социальной жилье для марокканской алии на улице Ольсвангер.  

Гаррик встает рано-рано и дотемна пишет, день за днем проясняя тонкими-тонкими кисточками свой замысел; на каждую работу у него уже давно уходит месяц, а то и два.    

Большая часть иерусалимских картин художника унесена грузовыми боингами при посредстве гиват-шаульского Федекса в Америку-Европу. Именно невозможность продать их в 90-х в Израиле хоть за какую-нибудь цену, сохранив эти работы в стране как национальное достояние, побудила нас с братом на самой заре израильского Интернета взяться за изучение устройства всемирной паутины и строительство Музея современных израильских художников. Благодаря чему часть работ Зильбермана иерусалимского периода (и ташкентского тоже) можно увидеть, кликнув на www.antho.net/museum/zilberman/.  

Галереи, так и оставшиеся виртуальными, переросли с годами в ту самую Иерусалимскую антологию, ставшую затем издателем ИЖа.

Пара-тройка десятков работ живет сегодня у самого Мастера, еще несколько – у его родни, а часть – у меня дома и в скромных квартирах наших с Гарриком израильских друзей.

Надо ли писать к ним пояснения и комментарии…

Процитирую разве что одну из хозяек галереи «Скица» Марину Шелест: «В его работах ташкентского периода традиционный узбекский уклад поэтизируется, наделяется магическим значением, каждый предмет превращается в символ. В работах, сделанных в Иерусалиме, композиция проще, послание – яснее, ташкентскую “многоóбразность” заменяет иной, сакральный свет иерусалимского неба. Единственный образ, переходящий из узбекских работ в израильские, – это осел, двуполярный во многих культурах символ… На полотнах Зильбермана ослы тоже очень разные: туповатые и упрямые, а иногда – со всепонимающими глазами и изяществом арабских скакунов».

И еще одна цитата, из самого Гаррика: «Родился в Одессе. Во время войны семья эвакуировалась в Узбекистан и с 1943 года жила в Ташкенте, где я получил художественное образование. С 1996 года живу в Иерусалиме, где и надеюсь прожить до дней своих последних. Если кому-то захочется меня пришпандорить к одному из «измов», не стоит ломать голову. Я – реалист из прошлого века, реалист, который, “уткнувшись в землю рылом”, не заставляет думать, а только призадуматься. Я не идеализирую, а лишь утверждаю красоту жизни, изображая обычное и повседневное. Грустя о прошлом, радуюсь обязательному грядущему».

Сам же только упомяну, что на картинах «Птенчик» (Ташкент, 1994) и «Всевышний сам усмотрит ягненка для жертвы» (Иерусалим, 2003) изображен один и тот же мальчик, племянник Гаррика, убитый в Хевроне боевиками «Исламского Джихада» 16 ноября 2002-го…

 

Не сомневаюсь, что со временем многие – не боюсь этого слова – шедевры Гаррика Зильбермана займут свое законное место в Музеон Исраэль, даже если не стану я директором этого столичного и главного нашего художественного музея.

 

 

Байсун, 1970

 

 

 

 

Из триптиха «Шавуот», 2003

 

 

 

 

 

Облака, 2004

 

 

 

 

Песах, 2003

 

 

 

 

Лунный свет. Соната, 2002

 

 

 

 

Снег в Иерусалиме, 2004

 

 

 

 

Молоко, 2006

 

 

 

 

Страсти Юдифи, 2004

 

 

 

 

 

Утро, 2008

 

 

 

 

Чем пахнет хвостик, 2003

 

 

 

 

Ханука, 2004

 

 

 

 

Праздник первых плодов, 2003

 

 

 

 

Здесь когда-то была мезуза, 2002

 

 

 

 

Птенчик, 1994

 

 

 

 

Всевышний сам усмотрит ягненка для жертвы, 2003

 

 

 

 

В Иерусалиме, 2003

 

 

 

 

Фортепианные вечера на берегу Кинерета, 2002

 

 

 

 

Калитка, 2003

 

 

 

 

 

 

Куклы, как люди 1, 2002

 

 

 

 

Куклы, как люди 2, 2002

 

 

 

 

 

Спящая, 2004

 

 

 

 

С любимыми не расставайтесь, 2004

 

 

 

 

Мелодия хамсина, 2002

 

 

 

 

Поцелуй на закате, 2003

Версия для печати