Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2016, 54

Военное

Коллаж

В Карпатах; К Володе Попову

 

                                                        Памяти Бориса Слуцкого

 

                           Ведь мы студенты, а они – солдаты,

                           И этим обозначены места.

 

                                                                                        Д. С.

 

                           Горит знамённая звезда,   

                           Идут военные войска. 

 

                                                                                        С. Б.

 

ИУДЕЯ 2016

 

На перекрёстке сбывшихся времён,

и предвоенных, и опять военных,  

он жив ещё, хотя и обагрён 

проклятьями пиитов вдохновенных.

 

...Но этот хруст – на снос и под арест...

Сбавь скоростя и погляди окрест:

везде свои – бульдозеры и судьи.

 

Свои везде, а он стоит один

в скрещении расхожих середин, 

стоит один, как витязь на распутьи.

 

И никого – ни брата, ни комбата.

Его потом во всём и обвинят

и все кручины пересочинят.

Притормози, возьми с собой солдата.

 

 

 

ПЕРМЬ 1967

 

...а в Шестидневную не воевал.

И вообще, в тот юбилейный год

я с ходу записался в стройотряд 

и с новыми друзьями выпивал

в общаге же на Мира, 60.

 

Царил июнь, и белая сирень

цвела и расцветала каждый день

в Балатово и возле универа.

И под гитару глухо напевал,

сражая Олю, но не наповал,

и думал про себя: какого хера?.. 

 

Какие крали были на истфаке!

 

А кое-что, наверно, прозревал,

когда хрипел: «Давайте, после драки...»

 

 

 

БРАТЬЯ

 

1.

 

– И слава Богу, – скажешь. – Не беда,

он выдюжил и там, и стал поэтом –

Всевышний усмотрел, кого куда.

Его краснознамённая звезда

была, конечно, с пламенным приветом,

но и звездою нашего стыда.

 

Он жил в России, а не проживал.

И воевал, и горе горевал,

и строки – будто высекал в граните.

Его корили, ставили на вид,

и всяко укорачивал главлит,

но укротить – вот это извините.

 

Пророк и воин – что ему Парнас,

когда и ночь – не ночь, а звёздный час

звезды советской, но и родовой

и болееконечной – шестигранной.

 

...А утром выйдешь – вдалеке от роз

под солнцем просыхает барбарис

в зелёной плащ-накидке строевой,

искрящейся – и вот уже багряной.

 

 

2.

 

И брат его судьбу не выбирал:

комвзвод, комбат, а после генерал,

он взял себе фамилию Амит,

что в переводе так и есть – собрат. 

 

Свои породы есть и у пехот –

для марш-броска, и для разведки боем.

Ходить в ночное выпало обоим,

но младший брал не пеших языков –

а приземлил хороший самолёт,

из тех ещё, советских ястребков.

 

И наши воротились по домам

живыми безо всяких «Аз воздам»,  

и жён любили, и детей рожали,

и следующих внуков умножали

по легендарным же родным холмам.

 

 

 

ХРОНИКИ

 

I

 

...и до Термеза поезд не довёз,

а здесь – по возрасту не подошёл.

И вдоль берёз как посуху прошёл,

и под оливами прошёл на раз.

 

Прошёл и даже ног не замочил.

Прошёл и никого не замочил.

В прицел ни на кого не посмотрел.

Так получилось. И остался цел.

 

Над преисподней новый дом возвёл,

пускай не дом, скорей полуподвал,

и не возвёл, реконструировал,

да и не сам – с друзьями колдовал.

 

Облицевал – чтоб метра полтора

мраморизованных известняков

победно розовели бы с утра

над неживою глубиной веков. 

 

С Геенной нежился глаза в глаза,

по-нашему – с долиной Гееном.

...Стелилась виноградная лоза,

но я-то сам ни разу агроном.

 

И чёрный грамматический словарь

на ту же полку в доме водрузил.

И миновал меня девятый вал.

Да и десятый тоже не сразил.

 

Короче – вообще не воевал

и говорил словами и взахлёб.

Но сыновей в пехоту отдавал,

присматривая, попехотней чтоб.

 

 

II

 

Куда ни глянь, везде моя родня –

Бердичев, Салони́ки ли, Танжер...

Не всем хватило чёрного огня,

ну в тех же Черновицах, например.

 

И мой геном и каждый божий ген

содержит память разных украин,

но в нём наверняка и Карфаген,

и ханаанский первенец Сидон.

 

А в огненные чрева пропастей

в ни чем иным не поправимый час

вести своих, а не чужих детей

здесь, в Ханаане, принято как раз.

 

Мы покидали Вавилон и Рим,

и Третий Рим, и дольний Брайтон-Бич,

чтобы, вернувшись в Иерусалим,

обычай этот заново постичь.

 

Чтоб не хухры-мухры – а из элит,

не хухем-шмухем, а наоборот.

И в полный рост живой огонь разлит

у каждых восемнадцатых ворот.

 

 

 

ДОРОГА

 

Ну подвези его, он тоже был солдатом,

другой страны, и на войне другой,

и, гвардии майор, а не изгой,

он дошагал в победном сорок пятом

до сáмой Австрии. Но не сюда,

с двоюродным не пересёкся братом. 

А детские занятия ивритом

ему потом сгодились в холода.

 

И то, что думал, то и произнёс

на этом литсобраньи пресловутом.

 

А что до нобелевки, и у нас

за красные словца лауреатом

стал общечеловеческий адмор,

и тоже, кстати, не без ЦРУ

страну разъяв чертою межевою,

за миру мир, за мирный договор,

за мир немедленный и на миру,

где не химер, а наша смерть красна,

красна буквально – кровью ножевою.

 

А здесь весна, и облака легки,

и маки распускают лепестки,

и реют бело-голубые флаги.

Благоухает и цветёт вокруг,

печалится небритый политрук,

и пальцы тянутся к трофейной фляге.

 

Он говорил от имени России

и на заре, и на исходе сил.

Хотя его об этом не просили. 

А Пушкина хоть кто-нибудь просил?

 

Он сорок лет, скрижальных сорок лет

нас вёл вперёд меж Тулой и Москвою.

Того пути на свете больше нет.

Остановись, возьми его с собою.

 

Высокая болезнь... высокий слог...

Вот этого он никогда не мог –

его простым контузило снарядом.

Но тех, кого согнали, всех подряд,

и положили в ров за рядом ряд,

отпел и называл своим народом.

 

Остановись, возьми его с собой.

Там, под Славянском, не закончен бой

Гвардейской 57-й стрелковой.

И в Харькове. И под Москвой сбоит.

И нет, не голова – душа болит

от новой заварухи бестолковой.

 

...и всё-таки дошёл. Притормози.

Возьми его с собой и отвези

до самых пальм двоюродного дома.

Скажи ему, что горе не беда,

победа не бывает навсегда,

ну разве только у Армагеддона.

 

 

           *   *   *

 

Солдат. Соединилось и срослось 

всё то, что раньше воевало врозь,

по-своему ярясь и холодея, –

стихи, Моссад, Россия, Иудея,

двадцатый век и двадцать первый век,

и прошлая – лесов, полей и рек,

и эта – мóря и полупустыни. 

 

И думаешь, чего желать ещё,

но вдруг услышишь – друг ли, имярек

надышит с пылу: «Слава Украине!»,

и хочется спросить: «Не горячо?»

 

И некому сказать? Ну я скажу

за весь Ерушалаим и Текоа,

не за Одессу, ничего такого,

а тот же Харьков – довоображу

по привокзальной площади, куда я

в отсутствие других неважных дел

из поезда однажды выходил

и видел дожидавшихся трамвая.

 

Простую мысль домысливал одну я

и, подходя к земному рубежу,

я так скажу, пока еще рифмуя:

 

Благословенья посылает впрок

единый Бог, русско-еврейский Бог –

на идише, иврите, малоросском...

 

И ласковый струится ветерок

к оливам нашим и опять к берёзкам,

туда, сюда, дорога далека.

Рукою машет небесам солдат.

 

Не останавливаются. Закат

подкрашивает алым облака.

На землю опускается шабат

или возносится над перекрёстком.

 

 

Версия для печати