Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2016, 54

Стихи разных лет

Стихи разных лет

        

 

      Уже год с нами нет Миши...

 

            *   *   *

 

Я не слыхал, чтоб Яуза в Неву –

Хотя бы раз, по пятницам, – впадала,

Или, имея в ручках булаву,

Паркетом шла поддатая Полтава.

 

Скажи мне, сноб, – отрезанный ломоть

Вчерашняя казенная столица,

Где обморок трамвайный обороть –

Сойти у дворницкой, войти – и оступиться?

 

Мы внуки все имперской коляды,

Где по весне, качаясь корабельно,

Упершись лбами в ладожские льды,

Дворцы студят непомнящие бельма?

 

Где все каналы снегом парусят,

Где незнакомки рыскают по трюмам,

Где новоиспеченных поросят

Проносят Невским, сбрызганным парфюмом.

 

Где по дворам заплёванным, продут,

Оконный щебет в сплетне многолетней

Выплевывает кашельный продукт, –

Да всё продукт большой тщеславной сплетни.

 

Но люди происходят из опят,

И в соловьиных высвистах черёмух

По небу черевички шелестят,

Пускай до пят и сношены в хоромах,

В тех дворницких, назначенных для хромых,

Где белой ночью лампы невпопад  

Задумались о тяжбах невесомых,

И мётла дворников беззвучное вопят.

 

Где пролетарий плачет ни о чём

Близ горлышка с отбитым сургучом

И вертит над стаканом для искомых

Привставшую на пятки булаву –

Как раз по пятницам, лишь Яуза – в Неву, –

Так в наших то беззвучье хромосомах?

 

 

 

            *   *   *

 

Бравируя раскаткой белопенной

Ночные волны по небу шуршат.

Здесь, в тонкостенно созданной вселенной,

На море вышел – сунулся в ушат.

 

В нём звук живёт – не знаем же, откуда.

И сгрудились миры, вращая пар.

Увесисто пульсирует посуда, –

Координат бы в клочьях изобар!

 

Незнанье наше только ритуально.

Мы походя вдыхаем звёздный перх,

Не помня, как дарована печаль нам

Идти землей, а купно слушать вверх.

 

Зачем такой пожизненный подарок?

А ты ориентируешься тут,

Где мир, скорей, союз вестибулярок,

А не познанья частный атрибут?

 

Одет, обут, а ходишь лилипутом.

Земные путы – к выдохам реприз?

Вот умер человек… – И перепутал.

Вдруг сразу перепутал верх и низ.

 

Куда скоропалительно унёсся?

Сказал: «Вернусь», – и, вроде, не солгал.

Звезда пыхтит у самого у носа,

Читая космос также по слогам.

 

 

 

            *   *   *

 

Порасскажи и мне про ту Сибирь,

Где средь каюров числится снегирь,

Зарю перебазируя в безбрежье,

Где лес ведёт – на то и поводырь –

В бескрайнее улечься незалежье.

 

И нам не важно, пьянствует ли власть,

Или бомжи ширяются в Дудинке,

Такая сладость – запросто пропасть,

Ведь как ни ляжешь – всё посерединке.

 

До пропада охочая земля

Спит в люльке равноправного бесправья,

Какая от Курил и до Кремля

Качаема в ручищах православья.

 

Лелей же нас. Меняй нам ползунки

На кирзачи, в которых топот тесен.

И плачут втихомолку сосунки

От материнских вынужденных песен.

 

 

 

            *   *   *

 

Да и спорить о чём, если ты всё равно подконвойный

Во языцех своих, чья обида кочует с тобой

И тебя завербует в свои справедливые войны,

И к тебе обернётся своей призывною бедой?

 

Ах, достаточно был ты к теплу соплеменников стоек,

Иль не сам подкупным спекулировал этим теплом

В дорогой тесноте всенародных пугающих строек?

Или в голоде брезговал пищей за честным столом?

 

На тебя наплевать. Лишь отсутствие видится сразу,

Лишь нехватка зияет, как вмятина в общий поддых.

Да, я взят под микитки, не скрою, что крепко повязан,

Будто общие враки, выходит, правдивей своих.

 

Будто общая дурь оправдательней личного бреда.

Будто совесть живёт исключительно лишь на виду.

Оглянись на войну – как зияет над нею победа,

А народная гордость слагает с пропавших беду.

 

И в продлённое небо клюет механизм кулачковый,

Поднимая знамена, тряся оружейную спесь,

Коллективная честь растянула размер мальчуковый,

Как нырнёшь в ту одежду, так там и заблудишься весь.

 

 

 

            *   *   *

 

Такая несусветная жара,

Что хрипло в сердце клинят плунжера,

А в голове претензии роятся.

Земля рассохлась, а сама жирна, –

В ней дрозофилы мечут микрояйца.

 

Вбегаешь в море, чтобы выпить синь.

Наплюй на все да вдруг и обессиль.

Волна, обескураживая тело,

Как будто в кожу тычет апельсин,

Расшатывая вялого пострела.

 

Под нос бубнящий, вслух себе солги:

Всё – потный прах, у прях – ну, вдосталь гиль

На нитях виснет судеб, где подброшен.

Где жажды наши – форма ностальгий

По мальчуковым сношенным галошам.

 

Любой в былое ловок из ума лезть.

Из общего числа не изымаясь,

Хожу, однако, только по канве.

Сноровка такова и у меня есть –

Я снова там, где с правдой в рукаве

Живёт народ, природе умиляясь,

И младших братьев бьёт по голове.

 

В тенёчке релаксирует берёза.

А спросишь у берёзы: «Что за поза,

Что, очи долу, клонишься, грустя?» –

Не может ведь вне спецофициоза,

Без нищенского братского ломтя.

 

Все слёзы льют и все живут впритирку,

Не фыркну в адрес давнего, придирку

В пробирку спрячь и жаркий опыт снычь,

Тот жар, где плач и пальцы врастопырку,

И не химичь на легкий магарыч

 

Спокойствия и личных оправданий.

В душе зудит, – и явно не всегда ей

Потрафит вон из пальчика извлечь

Занозу лежебокого преданья.

Иммунной остается только речь.

 

Всё остальное – пережитки боли.

Юдоли переменны. Смена роли

Есть частный бег от собственных зараз

И кровных нажитей. А в подневольной воле

И брокколи съедается на раз.

 

Так вот и стройся морем по лекалам,

Чья самостийность слишком велика нам,

Где русскою ракетой – бо Ливан –

Родительского просит молока он? –

Вас поливал. – Всерьез до боли вам?

 

Где и летит, галошами верстая

Небесный путь, обиженная стая

Застенчивых берёзовых ракет.

Вблизи пасётся туя непростая

И перья хохлит: «Спрятался ли, шкет?»

 

Что отвечаем Родинам порой мы? –

Порой в себе: там нанятые мойры

Сонливо ткут трагический сюжет.

Зароки – ябедны. И клятвы – маромойны,

Лишь памятки жилетам на манжет.

 

И мойры ткут по заданным стандартам,

Приложенным к бесконтурнейшим картам,

Всем боязно в отсутствие лекал,

Ты облегал их, ты в изгибах каркал,

Ты клятву местожительства лакал.

 

Так в прошлое никто и не отчалит,

Как данное его ни опечалит,

Он точную границу пересёк.

И под рукою просто кирпича нет,

Чтобы огладить собственный висок.

 

 

 

РЕЧЬ

 

Море лиловое, будто с весла,

Капает лунную жижу. –

Аннушка масло уже пролила? –

Вглядываюсь, да не вижу.

 

Всматриваюсь – кит или мол

Лунные чмокает пятна,

Торкает носом – это лимон?

Кислое что-то невнятно.

 

Будто оскоминой в глаз поразит

Даль, возле мола маяча,

Или какой-то морской паразит

Булькает что-то по-рачьи.

 

Нет никаких оснований считать

Бездну миров населённой,

Каждый иной – чи пришелец, чи тать,

Чуждый и тяжко-солёный. –

 

Кисло-солёный, что воздух во рту.

Там и слова-то пришельцы.

Тельце имеющий – той ли на ту? –

К сговору схожих пришейся.

 

 

 

            *   *   *

 

Опять луна для моря молодится.

Планетная лукавит единица,

Катая пластилиновый разлив.

А проживает за морем синица

И спички чиркает, грозу там разозлив.

 

И говорю: цедится море в розлив.

Кто боязливо шорохом полозьев

По мокрому песку пролепетал

Влюбиться в ночь, да шёпотом угрозлив? –

Чрезмерно сухопутный капитан.

 

Не верь ему, стихия. Удаль в Стеньке –

Чужое сердце ощутить во жменьке,

Княжну просчёта ухватить за грудь.

Белеют в темноте его саженки,

Чтобы в песке на время утонуть.

 

Ан ждём грозы. Споём грозу для милки.

И лижет море таинства обмылки.

Никем не запрещённая луна

Скрывает зря веков своих прожилки, –

Накроет их ненастья пелена.

 

И каждый сам в себе останется проглочен.

Нет, не порочен, он, скорей, неточен

Попыткой в рай стремительно залечь.

Но именно как раз из многоточий

В нас человечья вылупится речь.

 

 

 

 

 

 

Версия для печати