Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2016, 54

Мы вас касаемся

Стихи

Название

 

          *   *   *

 

Мы все – и не однажды,

отрёкшись от себя,

измученные жаждой,

ласкали, не любя.

 

И втайне каждый помнит,

как помнят странный сон,

провалы съёмных комнат

с прищурами окон.

 

Случайные приюты,

где нас толкала страсть

в недобрую минуту

упасть,

            упасть,

                        упасть.

 

О, всем вам Аллилуйя,

кто лжёт не до конца,

ласкает, не целуя

немилого лица.

 

Ташкент, 1978

 

 

 

ЗВЁЗДЫ

 

Вы когда-нибудь считали,

сколько звёзд у звёздной дали?

Вам на это наплевать.

 

Ваши куры их клевали,

а когда клевать устали,

стали крыльями сбивать.

 

Помертвелые светила

я на грядках находила,

принималась горевать,

да слезами поливать.

 

Мне и в ум не приходило,

что они взойдут опять.

 

Ташкент, 1979

 

 

 

          *   *   *

 

Я – в тревогу, как в дорогу:

что там будет впереди…

В ухо шепчут:

– Ради бога, от меня не уходи.

 

Разве что-то понимают,

отправляясь в дальний путь?

Разве чувствуют и знают

кто-нибудь кого-нибудь?

 

Ташкент, 1981 .

 

 

 

ГОРОД СОЛНЦА

 

Здесь – молвь и шум.

Там – тишина

в однообразно светлых далях.

Здесь – на скрижалях письмена.

Там – только буквы на скрижалях.

Здесь – можно выгадать строку,

вертя слова и так и этак.

Там – кто гадает,

                              всех секут,

и нет – ни строчек,

                               ни – поэтов.

Здесь – вот тебе моя рука!

Там – холостая

                           жалость в лицах.

Я к вам сюда издалека –

увериться и возвратиться.

 

Ташкент, 1984

                      

 

 

 

К МУЖЕСТВУ

 

Кто в гневе проклят родиной своей –

прости жестокой родине своей.

 

Кто в страхе проклят родиной своей – 

прости безумной родине своей.

 

Кто в муках проклят родиной своей –

прости несчастной родине своей.

 

Ты – сын её, поскольку верен ей.

Нет утешенья матери твоей.

 

Ташкент, 1985

 

 

 

          *   *   *

 

Меж чёрных солнц и чёрных лун

в пустыне мечется Меджнун.

 

Мне так понятна и близка

его песчаная тоска.

 

Он от возлюбленной вдали

стенает в горестной дали.

 

Он в окруженье чёрных бед.

Увы! От них спасенья нет.

 

На мне бессмертной тени тень.

Я – Кайса немощная тень.

 

Во мне его бессильный крик

не затихает ни на миг.

 

В песках отчаянья мой дом.

Ищу в отчаянье мой дом.

 

Случайная в своём роду,

себя в пустыню я веду.

 

Там исчезают без следа

все пастухи и все стада.

 

Весь жизни стыд и стыд стыда

там исчезает навсегда.

 

Я всех страстей ничтожный след

и всех случайностей послед.

 

Я от любви отлучена.

О, вопль души, достигшей дна!

 

Меня захлёстывает круг

безжалостных случайных рук.

 

В беспамятстве и темноте

я прорываюсь к чистоте.

 

Нас разделяет горизонт.

Куда ни кинусь – горизонт.

 

Копытный век и сонмы стад

в меня глядят, глядят, глядят.

 

Ташкент, 1985

 

 

 

СОН

 

Он сбежал по воздушным ступеням

и в объятиях душу унёс….

Залетейской возлюбленной тенью

встала тема волнистых волос.

 

Ты возьми её, бог саксофона,

и по-щучьи играя хребтом,

потяни эту музыку стона,

эту звукопись вечных истом.

 

Я – органом, рыдающим мессу

трубным выдохом клавишных губ,

возоплю, задыхаясь:

                                      – На место!

Люди добрые! Душу крадут!

 

Ташкент, 1985

 

 

 

          *   *   *

 

                 И. Б.

 

Об этом каждый что-то знает,

а не столкнулся – не поймёт:

поэт при жизни умирает

и снова в Вечности живёт.

 

Враждебны скальная порода

и плодородный верхний пласт.

За то, что смутны от природы,

природа взыскивает с нас.

 

Ей всё равно, какие флейты,

к каким губам поднесены.

Возьмёт и сбывчивостью бейта,

возьмёт и слабостью жены.

 

Ей всё равно, какие флейты….

 

Об этом каждый что-то знает,

а не столкнулся – не поймёт:

душа при жизни умирает

и снова в Вечности живёт.

 

И Божий глас, и глас народа

перекрывает голос каст.

За то, что мелки от природы,

природа взыскивает с нас.

Ей всё равно, какие овны,

каким богам принесены.

Возьмёт и радостью неполной,

возьмёт и казнью без вины.

 

Ей всё равно, какие овны….

 

Об этом каждый что-то знает,

а не столкнулся – не поймёт:

любовь при жизни умирает

и снова в Вечности живёт.

 

И совершенная свобода

освобождённости не даст.

За то, что пленны от природы,

природа взыскивает с нас.

 

Ей всё равно, какие длани,

какой тщетой сопряжены.

Возьмёт и мерзостью желаний,

возьмёт и мерзостью войны.

 

Ей всё равно, какие длани….

 

Ташкент, 1987

 

 

 

          *   *   *

 

Где-то рядом

                           беззвучные толпы кричат,

и беззвучные струны

                                     гитары звучат,

умножая беззвучные крики.

Черной птицей поджалась ночная страна.

Кто там, в кратере чёрном? – Не знает она.

Смерть во взгляде вдовы безъязыкой.

 

Онемевшие рты искушают: убей!

Многословья

                      молвы

                            многолетней

                                         страшней

молчаливых сквозящие лики.

В отдалённых покоях, у страха в горсти,

карлик Звездного часа промёрз до кости.

Ночь и страх его равновелики.

 

Ташкент, 1987

 

 

 

ДЕВОЧКА

 

                                                 Т. В. Синициной

 

Тихо, медленно по дому

                       ходит смертная тоска.

Молчаливая такая,

                       не услышишь голоска.

 

Объявилась, не спросилась,

                       вся – нервическая дрожь.

И куда теперь деваться?

                       Не прогонишь, не уйдёшь.

 

Не успеешь удивиться,

                       выйдет – будто из стены,

как положено по чину,  

                       сядет с левой стороны.

 

Что за странное создание

                       эта смертная тоска:

синий лак на ноготочках

                       и татушка у виска.

 

Бровки тонкие с изломом,

                       бант задохся в волосах.

Бродит, пришлая, по дому,

                       ад – на сомкнутых губах.

 

 

 

          *   *   *

 

Какое счастье никем не быть,

сомкнуть ресницы и всех забыть!

Не соблазняясь ничьей судьбой,

какое счастье не быть собой!

 

Есть только полночь и тишина.

Душа, как провод, оголена,

по ней озноба проходит ток –

в душе пустыни поёт песок.

 

 

 

          *   *   *

 

То ли в яркий день, то ли в пасмурный

смотрит под ноги себе одиночество,

тяжело идёт, спотыкается,

неуверенно нагибается.

 

Подымает ракушку бесполезную.

Подымает потерянное пёрышко.

Подымает водоросль отжившую:

ищет равное себе одиночество.

 

– Где ты, где, такое ж, галимое?

 

….И нашёлся тут сизый камушек:

морем тёсаный-перетёсанный,

солнцем сушеный-пересушенный,

ветром катаный-перекатанный.

 

Подобрать его невеликий труд.

Потерять его никому не жаль.

 

– Был велик валун, а теперь, малыш,

голышом голыш на песке лежишь…

Подберу, отдам имя-отчество

и швырну в волну одиночеством.

 

– Не гони, волна, голыш к берегу,

а люби-таскай, как родная мать,

измельчи его до крупиночек,

буде он песком твоим, Балтика.    

 

 

 

          *   *   *

 

Меньше места и больше могил…

Город мёртвых так быстро растёт!

Это – кладбище сброшенных крыл.

Их никто поднимать не придёт.

 

Прорастёт молодая трава

между перистых мыслей и сил,

позабудет людская молва,

кто,

           когда

                       и за что их сложил.

 

Будут скучно, по-тихому тлеть,

за кладбищенским прячась леском,

белоснежные,

                       будут буреть –

перемешаны с мокрым песком.

 

Чистой ноты звонарь не возьмёт,

лишь зазря потревожит ворон.

И взлетят,

                       и уронят помёт… 

вклад небес в ритуал похорон.

 

 

 

НЕВИДИМКИ

 

Мы души бедные.

           Над Волгой и над Шпрее

летим на бреющем,

           возвыситься не смея.

 

Паря бескрылыми

           стрекозами над лугом,

мы изобилуем 

           вибрацией и звуком.

 

Легко сближаемся

           и дружимся,

                       и кружимся,

и невидимками 

           заглядываем в лужицы.

 

Мы беспилотные,

           прилётные-улётные,

неуловимые,

           свободные,

                       бесплотные.

 

Мы души бедные.

           Мы просим снисхождения

за беспосадочность

           и вечное движение.

 

Мы вас касаемся,

           но мы – неприкасаемы,

неразличимы

           и неузнаваемы.

 

 

 

          *   *   *

 

Прядильщицы во тьме прядут неутомимо,

никто не видит их, и все проходят мимо.

 

Прядильщицам во тьме ни грустно, ни обидно:

– Ну, были, ну, прошли… и тоже их не видно.

 

Прядильщицам легко бесстрастие даётся,

ведь нет у них души, и сердце в них не бьётся.

 

Прядение для них – ни мука, ни отрада,

а просто никого на свете им не надо.

 

Калининград, 2011–2016

Версия для печати