Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2016, 54

Моя великолепная свобода

Стихи

Моя великолепная свобода

        

      *   *   *

 

так уступала ночь,

лавандовый подол,

расшитый серебром,

неспешно поднимая.

я сглатывал слезу.

от края и до края

окна

к стеклу прилип

белесый солидол.

и радостная юная Аглая

его сводила.

тряпкой ли какой?

иль к чёрту тряпку – голою рукой.

и так при этом выгибала спину,

что свет, который

был рождён лишь пять

секунд назад,

спешил её обнять

и грыз нетерпеливо

пуповину.

 

 

 

         *   *   *

 

довольно триаконторов и трой,

пора валить...

домой, домой, домой.

с улыбкою слюнявого дебила

к чему глазеть на всполохи огня

сквозь брешь в подхвостьи хитрого коня?

(хотя скорее то была кобыла.)

вот я сидел.

вот наблюдал пожар.

вот я в руке держал чужой кинжал.

и петь не вышел «любо, братцы, любо...»

и был избавлен завтрашних веков.

исчез среди снегов, лесов, песков.

«что мне, – так я шептал себе, – Гекуба».

исчез в снегах, в лесах, сошёл на нет.

стал частью строчки, где потом поэт

в каком-то невообразимом веке

напишет, папиросою дымя,

что столько мертвецов меня... меня!

«вне дома могут бросить только греки».

итак – домой.

там лампочка горит.

открыть окно

и плакать «шахарит»...

смотреть на голубя, обнявшего голубку.

и, путая «один» и «одинок»,

в словарь залезть,

как будто между ног...

как будто однокласснице под юбку.

 

 

 

         *   *   *

 

кристалл крыжовника

с прозрачной кожурою.

взгляни,

ещё я защищаю Трою,

ещё я вдоль

стены иду,

ещё я там, в дозоре.

прислушиваюсь к меркнущему морю,

вдыхаю соль.

соль голубá, а небо розовато.

я вижу волны, полные заката

и кораблей.

тех самых, что потом до середины...

седые и косматые ундины

кричат:

«скорей,

скорее к нам.

данайцев угощенье,

хрустящее китайское печенье,

уже внутри.

оно уже рассыпалось,

и буквы

тяжёлым, красным, медленным набухли.

судьба, смотри».

а я застрял в крыжовниковой мути.

а я пытался время обмануть и...

и жил тайком,

а ягода в его разверстой пасти

упруга, словно вена на запястье

перед прыжком.

 

 

 

         *   *   *

 

моя великолепная свобода...

нетронутые хлопья кислорода

над морем кружат,

и волна легка.

о, речь моя, не опускай объятья.

я знаю всё, что у тебя под платьем,

до самого мельчайшего стиха.

до всхлипа, стона, выдоха, восторга,

до памяти, звенящей, словно горный

хрусталь, умытый дождевой водой.

о, речь моя, не помышляй об этом…

я не отдам тебя другим поэтам.

придвинься ближе, губы приоткрой

и, припадая к торжеству восхода,

«моя великолепная свобода»

не уставая повторяй за мной.

 

 

 

         *   *   *

 

святой Егорий ломал об меня копьё.

диву давался, присвистывал: «ё-моё!

эко зверьё», – говорил.

говорил: «ну и ну», «однако...»

под уздцы брал коняшку свою,

поворачивался, уходил.

а я говорил: «погоди», – ему говорил.

«как же так?» – говорил.

говорил: «как же так?»  

и плакал.

 

 

 

         *   *   *

 

под Нюрнбергом сосновые леса,

над Нюрнбергом сосновая луна,

в том смысле, что она похожа на

прогорклую обрушенную хвою.

такой же цвет.

а ночь...

а ночь темна.

и птиц лесных дурные голоса.

и пахнет свежеспиленной сосною.

давно я по Баварии хмельной,

давно ли я, посвистывая, шёл

с берёзовым манком и вещмешком?

дождь, полночь, придорожная пивная.

хозяин мил.

– садитесь, bitte schön.

хозяйский сын кивает головой.

сажусь, хочу понять, не понимаю.

 

 

 

         *   *   *

 

когда бы не архангел Гавриил...

вполне возможно,

что сейчас в музее

был зал с табличкой «малые евреи»,

и вдоль картин народ бы проходил

на цыпочках, стараясь не шуметь,

как ночью по больнице ходит смерть,

раскидывая шёлковую сеть

эстетики и прочей шелупони...

так думал я, бродя среди бегоний

недалеко от Вифлеема, где

был праздник добрых, праведных людей

по поводу архангела...

и пели

(слов не понять)

мальчишки на хорах.

и, словно заглушить пытаясь страх,

колокола без устали звенели.

 

 

 

         *   *   *

 

а в этот раз Харон мне говорит...

садится на корму и говорит...

и говорит, и курит козью ногу,

всю в жёлтых пальцах...

и вдыхает дым,

и выдыхает дым из чёрных дыр

лица.

волна

харонову пирогу

раскачивает.

вот он говорит:

– э, нет, голуба,

сердце не болит,

а ломит, дорогуша,

ломит, ломит,

вздувается навстречу пустоте.

не стой, садись...

несолнечная тень

холодною хламидой на Хароне

лежит.

плывёт

дымящийся отвар.

– я тоже пережил свои слова...

так мать своё дитя переживает

и ходит после, полная росы,

баюкает песочные часы

и грудь к стеклянной колбе прижимает.

 

 

 

         *   *   *

 

как будто я там никогда не жил.

как будто я там никого не нежил.

как будто я не слушал местных птиц.

и от рожденья наблюдал инжир,

и финики, и виноград, и реже –

гранат.

и тех широкоскулых лиц

не помню, нет, увы, не помню, нет...

ах, матушка, какой земли певцы мы?

какого танца – с пятки на носок –

танцоры мы?

иль не было тех лет?

на запад море.

к югу сарацины.

ошую, одесную... – всё песок.

империя от стоп и до небес.

простор.

необозримость вертикали.

об август режешься,

бинтуешь октябрём.

а было что?

бес знает.

где тот бес?

а сам я не в ладах с календарём.

ах, матушка, куда ж вы запропали?

Версия для печати