Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2016, 54

Damnatio memoriae

Стихи

Damnatio memoriae

 

 

              *   *   *

 

Всякий зверь, что под солнцем родится,

Ищет тень, что ему годится,

И ветку знает всякая птица,

На которой хочется ей поселиться,

Но всякая тень и всякая ветка –

От одного они древа, детка.

 

А где же произрастает древо

С плодом и для разума, и для чрева?

Прямо идти, направо, налево?

Идти ли в пору жатвы и сева?

Не сойдут ли пока и кусты? Однако

Ты ведь знаешь, какого ты ищешь знака.

 

Только в этой тени само нахожденье

Приносит чистейшее наслажденье,

Там всем хватит места, согласны сужденья,

Находят корень свой порожденья.

Но где растёт оно – неизвестно,

Потому что у древа нет вовсе места.

 

А все размышленья и испытанья,

И страданья, чего уже там, страданья,

Но с чистым знанием, без метанья,

Встреча в сути самой ожиданья, – 

Это и есть то место, что выше

Места, выше едущей крыши.

 

__________________________________________

 

Damnatio memoriae (латынь) – стирание памяти.

 

 

 

              *   *   *

 

Не сработало. Вольно – и в горы,

Один чёрт – славословь, прекословь...

Остается не брань, не укоры,

А стирание памяти в кровь.

 

Где два слова, не свяжешь и лыка.

Что же стих? То ли стух, то ли стих.

А чумному божку с Гиссарлыка

Хватит этих мышей золотых.

 

 

 

              *   *   *

 

                                  Δέδυκε μὲν Σελάννα καὶ Πληίαδες,

                                  μέσαι δὲ νύκτες, παρὰ δ' ἔρχεται ὤρα,

                                  ἔγω δὲ μόνα κατεύδω. 

 

                                                                    Sappho fr. 168b V.

 

А мне комфортно с этой болью, странно.

Кусок луны, как тёплых полблина,

На тёмном льду тевета [1] , вот те на,

И, говорят, миндаль расцвел, так рано.

 

Погнулась карма, истончилась прана

И аура не дышит ни хрена...

Так не мои, поди, а я со дна

Машу Плеядам, не закрыли б крана, –

 

Замёрзнет без движухи тот ручей,

В котором тонут лица без речей,

Зато для сладкогласых – с подогревом.

 

«А где Фаон?» – «В Сицилии!» Бултых!

И плаваешь, разглядывая их,

Уж еле видных вороша напевом.

 

 

              *   *   *

 

То ли небо сползло, то ли мы так легки,

Что Эпохам [2] упёрлись в пашину,

Но лица не увидишь, не то что руки,

Если на слово впустишь в машину

 

Непрозрачную дымку, створоженный свет,

Полусонный эфир с поволокой...

Изнутри Тинторетто – налево кювет,

А направо, так склока за склокой.

 

 

 

              *   *   *

 

Ну, допустим, пройдёт, отболит, отсаднит,

Зарастёт этот перитонит.

Так за что же, зачем же была эта боль?

Разбираться сама изволь.

 

Напряду себе кодов, уловок, ходов,

Объясню стопудов,

И ведь самый зловещий ответ – «Просто так!»

Ни один мне не даст простак.

 

 

 

              *   *   *

 

Нащупываю дно – а это небеса,

Болтаться мне теперь, высматривая берег...

Всем сестрам по серьгам, но больше дыр, чем серег,

Я вижу круг, а мне – «Такая полоса».

 

Но что же вот, и вот – следы от колеса,

Срезающего лёд вертушкой двух Америк?

За что такой масштаб? Ведь вышло без истерик,

Ну, там и сям словцо, так Божья ведь роса.

 

А ты не обращай, масштаб не твой, и ладно.

Мне выгрести бы, впредь чтоб было неповадно

За своего держать, кто хочет быть своим,

 

Да при своих, моей не доверяя карте,

Не дама ведь, не туз, – я, кажется, в азарте

Открыла десять сфер... Да мы так прогорим.

 

 

 

              *   *   *

 

Сколь бы ни был убог проведенный урок,

Он закончен.

Так, ребята, не надо, не чувствуйте впрок, –

Больно очень.

 

Ну, не встретились, встретившись, ну, не зашла

Сфера в сферу.

Дура lex, да ещё нестерпимо пошла –

Хрен за меру. [3]

 

Есть предел для проделки, проделали – брысь

По сусекам.

Что сказать-то хотели, какая корысть?

Можно чеком?

 

Тот, кто чувствует, дети, на том и штаны,

Тот и главный,

А в бесчувствии были бы оба равны,

Да бесславно.

 

 

 

              *   *   *

 

Камень сердце дырявит не силой – внезапным паденьем,

После – и частым битьём, после – и силой своей.

Может, и нет ничего целее разбитого сердца,

Только вот чаще оно бьётся теперь невзначай.

 

 

 

              *   *   *

 

Желать, желанья больше не желая,

Мучительнее нет – желанья, да,

Ты здесь – и там, ты вышла в никуда,

Где что и пело, не слыхать и лая.

 

Подводит топография былая,

Ведь ты же помнишь – здесь! Но навсегда

Что было счастьем, здесь уже беда,

О чём и не слыхали – воля злая –

 

Мучительно рождается. И что ж,

Никто из вас на прежних не похож,

Ни ты, ни твой герой, не твой отныне.

 

Так что же это пламя всё горит,

И ты бредёшь, столь холодна на вид,

Не в ледяной, а в огненной пустыне.

 

 

 

              *   *   *

 

Белых лепестков круженье,

Аромат цветущих дуль,

Травит мне воображенье

Страшный зверь Непотомуль.

 

Нет, не ляпнула ни звука,

Не взглянула невпопад, – 

Превзойдённая наука

Безобидных эскапад.

 

Но на розовом и белом

Чёрных буковок всё нет,

Страшный зверь мой занят делом – 

Ищет побольней ответ,

 

Чтоб не «занят», а «в обиде»,

Чтоб не пофиг, а поддых...

Тяжело, лица не видя,

На цветах гадать пустых.

 

 

 



[1] Зимний месяц.

[2] Имеются в виду Оры.

[3] Вариант для знакомых с арабским сленгом: «Зуб за меру».

Версия для печати