Опубликовано в журнале:
«Иерусалимский журнал» 2015, №52

И стёкла смотрят в сторону востока

Стихи

И стекла смотрят в строну Востока

 

 

* * *

 

– Ну что, так и будем идти под дождём? –

Сказал и ответил:

– Давай подождём.

И стали под кровлею банка Мизрахи,

Который работал с утра до шести,

И, чтобы в порядок себя привести,

Ничтоже сумняшеся сняли рубахи.

 

Заметно темнело, и банк затихал,

Затем докатились раскаты природы.

Не глядя на небо, легко пробежал

Внимательный пёс неизвестной породы.

 

Мы тоже пустились с грехом пополам

И выбрались вон изнутри Байт-Вагана.

Одна за другой загоралась реклама,

Вокруг начинался вечерний бедлам.

 

2012

 

 

 

* * *

 

Действительно, примерно в шесть часов

Всё оказалось при вечернем свете.

Трамваи осветились изнутри.

С небес, лишённых Дев и Близнецов,

Снижались позолоченные плети,

На коих и повисли фонари.

 

В одном из мест, где подавали пиво

Под музыку знакомого мотива,

Стоял с янтарной кружкой на весу,

Ещё одну имея на примете,

В на голове затасканном берете,

С такими же ботинками внизу

И громко рассуждал о Пиночете.

 

Сего политика я видывал давно,

Подчас выслушивал, никак не отвечая.

Пройдёшь бывалоче, шагов не укрощая

И опустив монету на вино.

 

 

 

* * *

 

Зайди во двор и сразу поверни,

Не доходя дверей в библиотеку.

Вот здесь мы и поселимся одни,

В том смысле, что побудем в тишине.

А что ещё любому человеку,

Помимо болтовни про истину в вине?

 

И всё про всё рассказано уже,

И в каждом углядели фарисея.

Сказать по правде, мне не по душе

И этот у дверного косяка

У входа в храм, утеху грамотея,

Напоминающий ДК.

 

2013

 

 

 

* * *

 

И мне запомнился укромный уголок

В кустах у здания тогда библиотеки,

Где столик был и лавки с двух сторон.

Я сделал, как горнист, вместительный глоток

И, положив перед собою руки,

Сидел спокоен, одухотворён.

 

И чинно поминали меж собой

Певца, поэта, музыканта

И, как сказал известный краснобай,

Мол, местного властителя сердец.

И пили, так сказать, почти без провианта,

Но правда, и питьё иссякло под конец.

 

 

 

ДЕНЬ

 

И рыбка мелькает в прохладной реке,

И маленький домик стоит вдалеке,

И лает собака на стадо коров,

И под гору мчится в тележке Петров.

Даниил Хармс. День

 

И утром слегка приоткрылось окно,

И нос показался, и стало смешно,

И кошка, проведшая ночь под «Субару»,

И русские, взявши бутылку на пару,

И чёрные шляпы дождались трамвая

И смирно сидели, по книжке читая,

И девушки шли и крутили ногами,

И разные мухи носились кругами.

И вот, разрезая толпу фраеров,

Промчал в инвалидной тележке Петров,

И люди кричали ему: «Адони

И день побежал, как обычные дни.

 

 

 

* * *

 

Был у меня знакомый музыкант.

Он музыку играл в каком-то ресторане,

Не помню, «Будапешт» ли, «Бухарест».

Он выглядел тогда как заграничный франт,

Красавец на киноэкране,

И, как Радищев, озирал окрест.

 

Вокруг страдали, ели-пили мужики.

Потом, исполненный печали и тоски,

Он писывал на нотную бумагу

Для новых песен складные стихи,

Похожие на доктора Живагу.

 

Я знал и вспоминаю про него,

И хоть забылось многое чего,

Но песенку его про девушку такую,

Которую он якобы любил,

Я не забыл.

И бормочу её, шепчу, можно сказать, воркую.

 

 

 

* * *

 

Миновало и лето, и долгие жаркие дни.

– Выпить, что ли? – заметил,

Когда мы остались одни.

– И собаку купить?

– Хорошо бы, – и он рассмеялся.

А намедни на Яффо напротив отеля «Каплан»

Мне навстречу попался

И отвесил поклон.

 

А под вечер случился давно ожидаемый дождь,

На экране витийствовал древнеегипетский вождь,

И звонил телефон, и опять не туда попадали,

И две стрелки сошлись там, где было двенадцать часов,

И тотчас за окошком, как будто сего ожидали,

На родном заорали совсем уже без тормозов.

 

 

 

* * *

 

Под конец января было мало дождей,

Лёва Лямшин разбился, не сыщешь костей,

Поломал ограждение вади.

Миша Кац на Агрипас на скрипке играл,

Даже Лившиц на Бен-Йегуде пропадал

И просил, так сказать, христаради.

 

А в квартире, помимо полезных вещей,

Музицировал Бах, по-российски – Ручей,

За окошком бродили вороны.

И казалось, зима не уйдёт никуда,

Оставалось приглядывать, чтоб провода

Не задели зелёные кроны.

 

 

 

ПОМИНКИ

 

Я пришёл-посетил приснопамятный дом

У слияния улиц Кинг Джордж и Аза,

Где квартиры сдаются с известным трудом,

А халупу купить – миллион за глаза.

 

Там в одной из квартир на седьмом этаже,

Где хозяйка опутана гроздьями бус,

А на стенке гравюры Ватто и Буше,

А в шкафу то ли Пруст, то ли Прус,

Дверь открыл господин с колотушкой в руке,

После долгих метаний в глазке и замке.

 

Я не знал, как сказать: «Вы одни? Ты один?»

– Я один, – чуть помедлив, сказал господин.

 

Мы сидели на кухне, почти без окон,

И в одно из немногих светила луна,

И, посколь без бутылки прийти моветон,

Был с собой у меня настоящий портвейн –

Лучше, думаю, нету вина!

Пусть считают, что я Лиссабонский маран,

Португалия – наша страна!

 

2014

 

 

 

* * *

 

– Как это глупо и ничтожно –

Судить, о чём не знаешь толком, –

Сказала дочь неосторожно.

Мать на неё смотрела волком.

Всё это позже отзовётся.

Они стояли у колодца.

 

И вот, пока ведро летело

И приближалось к водной глади,

А дочь стояла и смотрела,

Её слегка толкнули сзади.

 

А заслужил ли этот, чтобы

Пропасть в клоаке Англетера?

Сказать по правде, я не знаю.

«Автомобиль подкрасил губы

У блеклой женщины Карьера».

Я эту строчку обожаю.

 

 

 

* * *

 

Мечеть, ещё мечеть… Так следует начать

Про то, как реб Ицхак является с работы.

Автобус сорок семь сбавляет обороты,

Звонок не слышен, надобно стучать.

 

Он при очках и в шляпе, но портной,

Шить-пошивать он продолжает дома.

Три дочери, одна вплывает за одной,

Рахель, Михаль, Тамар, а по-другому – Тома.

 

Хотя ещё не всё. В салоне балаган,

Бушлат и автомат его меньшого сына,

С которым покурить выходит на балкон

Под монотонный рокот муэдзина.

 

 

 

* * *

 

Пять белых яблонь сеют лепестки.

Земля усыпана, и люди наступают,

То есть ботинками всё в прах преображают,

Большие, малые – любой размер ноги.

 

Всё это выглядит довольно щегольски

Стволы в зелёной травке утопают,

Цветут, но мало кто их толком различает,

Хотя вон абрикос, предтеча кураги.

 

Затем я прохожу две краткие дуги –

Направо до конца, после чего налево.

Сидит хозяюшка у входа в «Крези Лайн»,

Похожа на луну, на королеву,

А то и на портрет самой Гертруды Стайн.

 

2015

 

 

 

* * *

 

Не знаю, отчего всплывают имена,

У них над головой давно сомкнулась ряска.

Кто помнит, скажем, про того любителя вина?

И звали-то его по-польски Марек Хласко.

 

В местах, где он бывал и что попало пил,

И я в конце концов обрёл свою обитель,

И даже на иврит меня переводил

Один филолог, Бродского любитель.

 

Тогда был наш Эйлат едва ль не Колыма

И тот же Тель-Авив – отнюдь не Питер Блока...

А нынче я живу себе, где лепятся дома

И стёкла смотрят в сторону востока.

 

 

 

* * *

 

Полупустым оркестром шла тропинка скрипки.

Станислав Красовицкий. Натюрморт

 

Тропинка скрипки привела,

Куда совсем не ожидали.

Здесь было тихо и светло.

И посетители сидели,

Осоловелые зело.

И ты печальная сидела.

Спросили: «Что произошло?»

Ответила: «Не ваше дело».

 

А нынче видели в окне,

На той, арабской, стороне

Вчера заснеженного вади

И утром зимнего вполне –

Олени шли, как на параде.

 

– И я за ними наблюдал!

– Это какой глупец сказал,

Что мир не храм, а мастерская?

– Скорей не храм, а преферанс!

– Я это слышу каждый раз

И всё с порога отметаю…

И дни последние бездумно дожигаю.



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте