Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2015, 52

Стихи разных лет

Перевели с иврита Татьяна Соколовская, Алекс Тарн, Михаил Польский, Елена Тамаркина, Виктор Кукуев

Стихи разных лет

 

 

 

ДОМОЙ, В МОДИИН

 

Друг мой, возьми меня с собою в Модиин, домой!

Родился я не здесь, но я не раб, я свой,

Изгнанник времени, я изгнан вместе с Торой,

Которую учил у Маккавеев.

 

Я не по-местному одет, но ты прими меня

Как своего. Я – иудей.

Я выбрал жизнь мятежного огня,

Пренебрегая милостью царей,

Завоевавших Иерусалим.

 

А братья, что забыли Модиин,

Чужими стали мне. Как Модиин забыть?

Как будто Имя скрыть

Из опасения… Чтоб не сияло,

Чтоб на великий бунт не поднимало.

Но вспыхнет бунт, и воссияет Имя!

 

Друг мой, возьми меня с собою в Модиин, домой!

Там загорелось пламя великого восстанья Маккавеев

И загорится вновь!

 

Что, умерли мои учителя,

Носители мятежного огня?

С тех древних пор остался только я?

Кому завещан меч великого восстанья?

Быть может, он, угасший, похоронен

На том же месте, где святыни храма?

 

И нет меча? И Светоч Храма пропал?

В деревне Модиин всё враг перепахал,

Остались лишь скалистые овраги,

По ним когда-то в школу я шагал.

 

И кузница, и наковальня…

Оттуда вышло пламя великого восстанья.

О, до сих пор меня сжигает это пламя,

На мне одна рубашка – жарко мне!

Не завещали меч? Герои велели их похоронить

С оружием – меч на бедре, а в изголовье – щит,

И сверху – бело-голубой талит,

И на груди, как память сердца, – свиток

Великого восстанья Маккавеев.

 

Друг мой, возьми меня с собою в Модиин, домой!

Я поцелую остов дома, в котором прежде жил,

А безымянные могилы героев я узнаю

По тени коршуновых крыл.

 

И мы с тобой вдвоём начнём копать

Руками, распластавшись по земле,

Могилы, и откроем солнцу

Скелеты захороненных героев

И меч, лежащий на бедре!..

 

 

 

НА ХРАМОВЫХ СТУПЕНЯХ

 

1.

 

Из бездны глубокой взывает и молит душа,

Как птица в силках, как лисица в капкане,

Не может вернуться в страну, из которой ушла

К сияющим водам затерянной в прошлом реки.

 

Рука человека её не спасёт из оков,

И царь не поможет в могучем величье своём,

Хоть полны подвалы его драгоценным вином,

Хрустальные кубки, желанная дева на ложе ночном,

Пшеница жемчужная, горы душистых плодов…

 

И Бог не поможет вернуться в родные пределы,

И голос иссякнет в молитве, взывая впустую,

Но Бог подберёт её, словно голубку лесную,

С поникшей головкой, с подбитым крылом…

 

И очи живые закроет усталое тело…

 

 

2.

 

Когда в конце пути иссякнут силы,

Не стану звать любимую свою.

Окутанная запахами леса, как облаком,

Она в цвету, как прежде,

Когда мы оба были молодыми.

 

Как далеки теперь все женщины мои,

Желанные, воспетые в стихах…

Не к ним взывает тело о спасенье, не к ним!

 

Но мама – если бы она открыла дверь,

Седая, нищая, увядшая от горя,

И снова позвала меня, как в детстве,

Забытым именем домашним,

Заплакал бы я сладкими слезами,

Услышав этот голос.

Когда её ладонь на лоб ложится, уходит страх.

Закрыть глаза навеки, и будет ночь…

 

Когда в конце пути иссякнут силы,

Захочется увидеть только маму.

 

 

3.

 

С адамовых времён до наших дней

Ночами человек ложится спать,

И в каждом часе сна – минута смерти,

Одна шестидесятая от сна…

И крыша дома, как могильный холм,

Над ней немые небеса, чужие звёзды.

 

На ложе сна захочет человек найти любимую –

И не найдёт её,

А та, что рядом, – не из его ребра,

Не из садов эдемских, где запах яблок,

Не она – гроздь огненного винограда…

 

В его раю хрустальная река их лица отражает –

Он и Она, как солнце и луна,

И ветерок, покачивая ветки, ласкает обнажённые тела.

Туда пути не отыскать, никто не знает,

Какой тропой, покрытою росой и пылью золотой,

К любимой он пойдет, горячий и нагой.

 

 

4.

 

Живёт за морем птица Крум. На солнце

Она сияет тысячью оттенков

И славит Бога яркой красотой.

Всё это Богом создано для нас,

Встающих по утрам почти из мёртвых

От ужасов ночных.

 

Во сне освобождается душа

И странствует в погоне за мечтами,

А тело за душой не поспевает,

И плачет, и разбрасывает слёзы

По травам, по деревьям, по кустам,

Сияющие слёзы жизни…

 

Когда б мы знали, как они нужны

Для нашей жизни, для цветенья мира,

Воспели бы Создателю хвалу

И птице Крум.

 

 

5.

 

Мне жаль того, кто не умеет плакать,

Его душа, как мёртвая пустыня,

Где не услышишь даже хохота гиены,

Он словно дерево в горшке с засохшей глиной,

Не то что вольные деревья на ветру.

 

Как он встречает солнце поутру?

Как дерево в горшке. А вечера, а ночи?

Как дерево в горшке, проводит ночи…

Все Богу молятся, а он не хочет

И мамину молитву в храме он не слышит,

Не ходит в храм…

 

Над деревом в горшке и человеком, чья душа – пустыня,

Проходят дни, меняется луна…

Но вот упал горшок, и высыпалась глина,

Погибло дерево. Вот так и тело. Обоим – грош цена.

 

 

6.

 

Встать на заре и встретить солнце…

Любое утро – как начало мира.

Как будто заново родится Божий лик в сиянии лучей!

Стареет человек, но мир не ведает старенья,

Любая ночь – как ночь творенья,

Мужчина – как Адам, и женщина – как Ева в тиши ночей,

Святая сладость оплодотворенья и тёмный мир страстей…

 

Мир не стареет, вечно, неизменно времён вращенье,

Цветенье, увяданье, жатва, опять цветенье…

Всё, что живёт, – умрёт когда-то,

Таков закон восходов и закатов.

 

Бессмертна музыка, но музыканты смертны,

Они сменяются – приходят на нашу землю,

А потом уходят в могилу, в землю,

Их встретят с радостью и с плачем похоронят,

Таков закон творенья.

 

Встать на заре, взойти по мраморным ступеням

Туда, где в фимиаме ладана и мирры

Орган играет, окна в золотом сиянье…

Благодарю Тебя, мой Бог, за все благодеянья,

За доброту к моей семье и близким,

За будущую доброту Твою.

 

Благодарю Тебя, мой лучезарный Бог,

За то, что небеса синеют вечерами

И ночь росистая дремучих тайн полна.

 

Нам кажется, забыты наши имена,

Нам не приносят весточки желанной,

Но если всходит солнце утром рано

И золотит лучом стекло окна,

Оно и есть послание от Бога,

Письмо без марки с пожеланием здоровья

Душе и телу, ясности уму.

 

Блажен живой хотя бы потому,

Что эту весточку прочтёт и улыбнётся,

А тело мёртвое в земле – с землёй сольётся…

 

Блажен живой – по мраморным ступеням утром рано

Он в Храм войдёт и будет славить Бога

Торжественной мелодией органа,

И перед ним открыты все ворота,

В любую сторону дорога.

 

 

7.

 

За что схватиться, чтобы совместить

Горячее и смертное с нетленным,

Со временем, текущим неизменно?

(Натягиваем на себя покровы,

А время их безжалостно срывает!)

Как их соединить? (От края и до края

Божественное море всё соединяет.)

Как отличить действительность от сна?

 

Живое движется, недвижна смерть одна,

И на краю могилы кончается земная суета.

Живое крутится, как хитрый механизм,

Заводит шестерёнки и пружинки

И рубит, пилит, заполняя жизнь,

Пока не упадёт. Ему на смену

Придёт другой, и третий, и четвёртый…

И так всегда, и завтра, как вчера,

Всё те же бесконечные виденья,

Как в череде зеркал, и это – время.

В нём день и ночь, и лица, и тела,

С их вечным варевом на кухне,

Со свежевыпеченным хлебом

Из огненной печи… И уголь, и зола,

И перед печью пекарь в белом,

Словно ангел, сияет… Он со временем угаснет,

Придёт другой и встанет у огня.

Его лицо отсвечивает красным.

И на его глазах в печи произойдёт

Всё, что происходило в первой печи мира,

Всё то, что видел самый первый пекарь…

 

И думает поэт, что он такой же пекарь,

Его лицо опалено огнём.

 

 

* * *

 

Очень редко меня осеняет Твоя благодать,

Мой Царь и Отец!

Как пророк, я скитаюсь в пустыне бесчисленных дней,

На Тебя вся надежда – откуда мне помощи ждать…

 

От Тебя мне приходит спасенье, Отец мой и Царь,

Как источник воды животворной в пустыне,

Когда тело иссохло от жажды и знойных ветров

И душа ослабела в смертельном унынье.

 

А бывает – спасенье приходит, как сладостный сон,

Как подарок слепцу, чтобы ночь до рассвета

Грезил он, что прозрел и увидел жену,

Дорогое лицо в обрамленье волос золотистого цвета.

 

Но когда Ты отходишь, мой Царь и Отец,

Я, Твой брошенный сын, как проснувшийся утром слепец,

Продвигаюсь навстречу грядущему

В пропасть неведомых дней,

Как слепец.

 

Перевела с иврита Татьяна Соколовская

 

 

 

* * *

 

Мне мерзостно смирение отцов

в огне еще не стихшего погрома,

средь вывернутых внутренностей дома,

в крови распотрошённых мертвецов.

Меня тошнит от вспоротых перин,

от вони разложения и страха,

от обгоревших трупиков Танаха

в грязи проклятых северных равнин.

 

Отвратна лживость мудрости святой,

внушившей нам мораль овечьих хижин,

где Кнессет-Исраэль лежит, унижен,

под римской императорской пятой.

Как будто трус, отдав врагу Йодфат,

нас отравил предательством так сильно,

что с той поры от Кордовы до Вильны

поганил наши вены гнусный яд.

 

Но правда в том, что правда – на войне:

она звенит бейтарскими мечами,

над Гуш-Халавом поднимает знамя,

вдвоём с Бар-Кохбой бьётся на стене!

Она и с Гиршем в дальней стороне,

и с Трумпельдором у ворот Тель-Хая…

 

В овечьем стаде, в сердце и в судьбе

вскипает кровь сикариев густая,

и столп огня, дорогу предвещая,

стоит и ждёт попутчиков себе.

 

 

ПТИЦА КРУМ

 

Есть птица Крум, подобная мечте,

в стране далёких звёзд, за крайними морями,

прекрасна, как заря, изменчива, как пламя,

спасение для тех, кто гибнет в темноте,

в горячем омуте истерзанных подушек,

для тех, чьё тело корчится от мук

в попытках удержать тускнеющую душу,

уставшую в ночи от смерти и разлук…

 

Туда слетает Крум, в их тёмный душный ад,

чтоб, слёзы все собрав до капельки последней,

украсить ими утро райских врат –

росою, радугой, сиянием соцветий… –

всем тем, чем этот мир и чуден, и богат.

 

Чтоб рано поутру, очнувшись от страданья

и в тайну слёз ночных проникнув до конца,

могли мы заново восславить мирозданье

и птицу Крум – посланницу Творца.

 

 

 

ИДУЩИЕ ПÓ ВОДУ И ВÓРОН

 

Моё безмолвие взывает к небесам

и отражается то молнией, то громом,

то каплями дождя на волосах

речной травы,

то месяцем суровым

в ночи невест, в заоблачных лесах…

Моё безмолвие взывает к небесам.

 

Колодец пуст.

Скрипучий журавель,

рассохшаяся кадка...

Только ветер

доносит запах призрачных земель –

как знак Эдема, память о Завете…

Услышишь ли безмолвие моё?

 

Услышишь ли безмолвие моё?

Я здесь ещё, у высохшей криницы,

у тела без души, чей грешный страж

сменил прохладу животворных чаш

на яркие, но лживые зарницы.

 

Моё безмолвие взывает к небесам.

Забыт колодец.

Жёны и девицы,

верны зеленоглазым чудесам

вааловых ночей, к другим криницам

идут, неся кувшины на плечах.

 

Колодец пуст, и журавель зачах.

Лишь ворон на сухой его рычаг

садится, словно в память о пророке.

Садится – и не каркает, молчит.

Перелетит на крышу – и молчит –

подобно мне, немой и одинокий.

 

Перевёл с иврита Алекс Тарн

 

 

 

ИЗ ЦИКЛА «С ГОСПОДОМ МОИМ, КУЗНЕЦОМ»

 

1.

 

Пламенеют, как главы пророчества, дни всей жизни моей,

И в горниле их огненном корчится тело моё.

И стоит надо мною Господь мой, Кузнец, и куёт –

И раскрыты пред Ним мои раны, полны до краёв,

И каждая – искрой – свой тайный огонь отдаёт.

 

Так вершит надо мною судьба до полуночи суд.

Возвращая на ложе избитого тела комок,

Рану рта разомкну –

В наготе моей Богу хриплю: «Утомляет Твой труд.

Ночь уже – отдохнул бы! И я – отдохну».

 

 

2.

 

Как женщина, силу чар своих надо мною познав,

Насмешливо молвит Господь: «Беги, если можешь!» –

И убежать не смогу...

 

Кинусь прочь от Него – в гневе, в отчаяньи,

Выплюнув, как горящие угли, зарок нечаянный:

«Не вернусь ни за что!»

 

И – к Нему возвращаюсь опять

В дверь глухую стучать,

Умолять и кричать.

 

Будто в письме мне любовь посулил.

 

 

10.

 

И случается ночью нам вместе брести на ночлег:

Ты всегда без гроша – воет ветер в карманах пустых,

Я разжился двумя – и сегодня плачу за Тебя;

Но – как я, на постели – никак не желаешь Ты спать,

Говоришь, хорошо Тебе спится на голом полу.

 

И устало Ты валишься на пол, как последний бедняк,

И кряхтишь, как бедняк, с боку на бок ворочаясь в тёмной ночи.

Засыпая, ловлю на себе я Твой пристальный взгляд,

И в закрытых глазах моих – Ты,

На полу всех ночлежек, на голом полу.

 

Перевела с иврита Елена Тамаркина

 

 

 

ИЗ «КНИГИ ЭТИХ ДНЕЙ»

 

2.

 

Поезд мчит по земле, а корабль – по воде,

а по небу летит самолёт.

С телефоном доступен я всем и везде.

А в эфире – Париж говорит и поёт,

хоть в пустыне – включаешь – и вот...

 

Ум царит – но такою тоскою объят,

что иовы не ведали встарь.

То, что прежде таили, теперь не таят:

всё наружу – на торг, на алтарь...

И кровавее крови закат.

 

3.

 

Мир в смятеньи: царит и грохочет металл –

есть рифмач, есть вития, но мы

не отыщем пророка, чтоб души спасал

от порока и ересей тьмы.

 

Не пророк, кто тщетою наполнил тома

и тщетой разукрасил холсты.

Если пища – эрзац, вкуса в ней не ищи,

как у хлеба сейчас из печи.

 

9.

 

Сумерки утренние, сумерки вечерние,

а между – мы: с нашей кроватью,

нашим столом и часами,

бьющими каждый час.

 

Навсегда всё останется там

между утренними и вечерними сумерками –

без нас.

 

 

 

ИЗ ЦИКЛА «ЧЕЛОВЕК ВО ГЛУБИНАХ ГЛУБИН»

 

6.

 

Посмотри – вот путник бредёт в тоске,

все пути перед ним – что за пути!

Словно море он переходит вброд.

А глаза его – ой! – текут рекой,

уходящей за горизонт:

только коршун в слепящем круге дневном

над бредущим себе молчком...

 

Облака – ой! – клубится небесный рой

от морских просторов, глухих пучин…

Всеблагой! Ты видишь – угрюм-сутул

человек, плетущийся сам собой,

свою жизнь влачащий, как глупый мул...

Хотя вечен в нём

крови предков гул – 

он субботних свечей не согрет огнём,

ко Всесильному никогда не льнул,

не окутан в холод

любви плащом.

 

Я молю о нём от зари до зари – 

я воплю о нём с Твоей Земли:

– Ясный Лик яви! Внемли! Узри!..

 

Вот бредёт он в тоске, один, упрям...

 

Снизойди же к его путям!

Перевёл с иврита Михаил Польский

 

 

 

ПОСЛЕДНЯЯ МОЛИТВА

 

Да будет Твоя воля, дай склониться нам скорей

Под сладкой тяжестью Твоих благословений.

Как в день, когда создал Ты лес, и молодой, и древний,

Меж месяцем тамуз и месяцем тишрей,

Мы тоже – лес. Мы все – Твои деревья…

 

Мы согнуты. И ныне, и вначале

Нас гнут и гнули многие печали.

Не говори: «Подите прочь вы!»

Не вырывай наших корней из этой почвы!

 

И в чём бы Ты нас, Отче, ни винил, дай жить на ней,

Как Ты укоренил.

В круговороте дней. И днём, и ночью.

 

И если это – Твой вердикт святой:

не возноситься гордой головою,

Иначе не взойти по лестнице златой

К вершине, той, где истины – открыты,

Так дай нам заключить союз с землёй Твоей живою,

С долиной благодатной человека.

А с грифельной доски Своей сотри Ты

Само понятье «смерть» – от века и до века.

 

 

 

ДЕНЬ В НИЗИНЕ

 

И приснился мне сон. И видел я львов,

Что по кручам до самых вершин добрались.

И спускались с сияющих горных громад,

Рыща в поисках ягод гнилых, источающих смрад,

По следам красной краской окрашенных лис.

 

…Взглядом, полным тоски, проливаемой вниз,

Провожала луна удалявшихся лис…

 

Я за львами пошёл, и догнал налегке,

И на львином окликнул я их языке:

Львы, послушайте, львы!

 

Я напрасно по-львиному их окликал –

Львы не знали ещё своего языка…

Я заплакал, да так, что метался во сне,

Пока огненный шар не привиделся мне.

…И был день.

 

 

 

СРЕЗ КРЫЛА

 

То было утром. Рассвело.

В тот миг

Всё, что росло, – благоухало.

Ни облачка, лишь горизонта круг.

И птицы. Птицы всё летят, всё ближе

Как бы одно единое крыло,

Как опахало…

Беда тому, кто так увидел их,

И не омыл прикосновеньем рук

Он ягодины глаз. Не выкрутил, не выжал.

 

Откуда птицам знать, кто им подсёк крыло?

Летят, кренясь. Куда и как –

Им некого спросить.

И крови никакой, намёка. Ведь у птиц

Есть крылья – пара крыл, чтоб их переносить.

 

Сердца, что жаждут улететь. Отсюда… и туда

Что там и где оно? Что может означать?

Реченьем уст Его крыло подсечено.

К сечению сему Он приложил печать.

 

Перевёл с иврита Виктор Кукуев

Версия для печати