Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2015, 52

Весеннее

Памяти отца

Весеннее

 

...но праздники в мешке не утаишь.

 

Ещё не кончилась гефилтэ фиш,

не говоря о собственно маце,

когда опять воскрес Исус Христос –

и католически, и православно,

и греко-католически.

И всяческий аэрофлот понёс

необжигающие огоньки

в Европу, где и без того зажглось

и прогорало чуть ли не насквозь

в неблагодатном, говоря условно,

а если проще – в огненном – свинце.

 

На Львовщине однако – утряслось.

Святого Валентина, что ли, мощи?..

Я жил в том Самборе сто лет назад

и храм не помню, а запомнил лишь

расхожее «за ПольщЁ було краще»

с улыбкой многоточия в конце.

И тишину... Попробуй извлеки

из века, прожитого наугад,

какие-нибудь вербы вдоль реки...

или ракиты? Отыщи промеж

случившейся потом таёжной чащи

заброшенный и одичавший сад,

спаси братишку от гусей шипящих,

потрогай плащ-палатку на отце.

 

Ни детства, ни отца. Сплошная брешь.

 

Услышь теперь, за тридевять реприз,

кухонный примус... или керогаз?

и тихий шелест придорожных груш,

и в воздухе разлитый барбарис,

душистый лес, и разноцветный сон...

Что производит их в небесный сан

и окрыляет сонмы наших душ?

Какой иконостас или экстаз?

 

Вопрос. Вопрос... Ещё один вопрос...

 

Дрогобыч, Самбор, Хыров, Борислав...

Фантомный праздник неизбывных слов

и духовой оркестр Первомая.

Другим названиям давно внимая,

не русским, а библейским, например,

я как живую вижу до сих пор

к стене прикнопленную карту мира –

постриженный под чубчик пионер

закрашивает в цвет СССР

утраченные Польшу и Аляску,

Финляндию и славный Порт-Артур,

и далее, на вырост, в ту же краску –

морские Дарданеллы и Босфор.

И геостратегического рая

румянец пламенеет на лице.

 

А в Яворове – двор, и у сарая –

сосновые дрова в поленнице.

 

Когда отец был молод и высок

и чемпион дивизии по шашкам,

он резал, зашивал и бинтовал

с утра и до утра, а в выходной

дрова пилил и складывал со мной

квадратно, в столбики, и прививал

посильный интерес к нерусским книжкам.

Меня – его любимый Белый Клык,

крутой и человеческий волчара,

ну... в общем, не увлёк, зато Васёк,

да, Трубачёв, с командой, и Джура

по десять раз, взахлёб и на ура:

похлёбка из гульджана, и стрельба!

 

А мать бульон варила и ворчала...

 

И я отца жалел – его судьба

мне виделась не то чтоб невоенной,

но, мягко говоря, обыкновенной...

непраздничной и скучной, если честно.

Ну, лечит командиров и солдат...

И десять, и пятнадцать лет назад

лечил он командиров и солдат,

и через двадцать лет... Неинтересно.

 

...Так вот о праздниках. И о дровах.

Здесь, в Иудее, праздники другие,

и львов гораздо больше, чем во Львове,

хотя, конечно, дело не во львах,

а именно в оливах, и на слове,

свободном от любой драматургии,

меня ловите, но в перерасчёте

на каждый шекель, вложенный гореть

в чугунную или стальную печь,

оливы – просто охереть! – оливы

опережают чуть ли не на треть

всю остальную флору Иудеи.

Не говоря о мире и борьбе

за мир и прогрессивные идеи.

Они и сами по себе красивы,

они красивы сами по себе.

 

Но не об этом, не об этом речь.

 

О праздниках!.. – свободы и любви,

спасения и волеизъявленья,

земного света и благодаренья,

и правильного летоисчисленья...

Прими их все и все усынови.

Благослови субботы, воскресенья,

и пятницы, и остальные дни.

Не все ещё поля – поля сраженья,

Не все огни – военные огни.

 

Отца направили после войны

служить во глубину Галичины,

в санчасть... или в санбат?.. Галичину

не воссоединил Богдан Хмельницкий,

а Сталин смог, довоссоединил...

и всё-таки не всех, не до нуля.

Как говорил Борис Абрамыч Слуцкий,

«но есть ещё обширные поля».

А стало быть – работа и врачам

и ясным днём, а также по ночам,

и даже, между нами говоря,

в пресветлый день Седьмое ноября.

 

Парит над миром праздничный нисан

в благоуханьи самых майских роз,

и воскресает мудрый Моисей,

как некогда Озирис и Таммуз.

Ну а бесстрашный назорей Самсон?

Держу пари, что и Самсон воскрес.

А, скажем, Ирод, он – не божий сын?

не баловень архитектурных муз?

А те же Сталин и Бен-Гурион?

...Мы тоже все когда-нибудь воскреснем,

в своей одёжке, безо всяких риз.

И вознесёмся с Храмовой горы,

Иродиона и Медведь-горы

к чимганским, грушинским, барзовским песням

и выше – в яворовские дворы.

 

О них не спето. Кто их воспоёт?

Всё позабыто в следующей драме.

А праздники несутся напролёт,

гремят салютами былых побед

и фейерверками олимпиад,

пылают факелами и кострами.

 

Уходит в небо, что ни помяни –

и грёзы пионерской малышни,

и города, и запахи, и вещи,

златые горы, и златые дни

кофейной гущи и духовной пищи.

И за Небесной сотнею, легки,

к тому же небу наперегонки

небесные уже несутся тыщи.

 

Что мне до их украинских небес

сейчас, когда и вовсе не до слёз,

на всей окраине летучих лет?

Здесь, в Иудее, сухо вообще

и большей частью надобности нет

в накидке ли, палатке ли, плаще.

 

Но праздники объединяют нас.

 

Отец приоткрывает левый глаз

и правый глаз, незрячие глаза,

и спрашивает вдруг: который час?

И я гляжу в незрячие глаза

и вижу чёрно-белый свет берёз,

брусчатку на дороге к медсанчасти,

огромных звёзд ночное конфетти

и громко отвечаю: без пяти...

без четырёх... Весенняя гроза

гремит над Иудейскими холмами.

Отец молчит, и нет календаря,

и я молчу, не говоря о маме.

Не говоря уже. Не говоря.

 

2014

Версия для печати