Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2015, 51

Стихи из последних писем

Стихи из последних писем

http://magazines.russ.ru/pictures/magazine/ier/ier51/ziv1.jpg

Фото: Владимир Попов

            

  Михаил Зив

СТИХИ ИЗ ПОСЛЕДНих ПИСем

 

*   *   * ‎

 

И, когда я не сплю, я внимаю Кремлю,

Удивительно ласков и чуток,

И родную лягушку веду под соплю,

И царевну спрошу: «Почему так?»

 

А за мной пятернёй виснет аэроплан,

Улыбается сверху Гагарин,

Хочет пайкой делиться со мной пополам –

Просто загодя комплиментарен.

 

Но белками глядит выше всех Профсоюз,

Главным светом грядущего залит,

Мол, из Пензы выводят колёса Тарус

Прокатиться? А трогать нельзя лёд!

 

Потому что с подвохом Емелина печь.

Наше тесто – в руках камнереза.

Можно только залечь в голословную речь –

Лобызать на морозе железо.

 

 

 

ПРОГУЛКА В ПАРКЕ ЯФФЫ

 

1

 

Промеж пальм, араукарий,

Где сама и тьма – роса,

Растопыренно руками

Разбежались голоса.

 

Словно тысячи героев,

Но едва знакомых лиц,

Ночь ладонями застроив,

Ловят бегающих птиц.

 

Ну а ночь, что кожа, липнет,

Всхлипнет море: «Я-то чьё

Но ведь правды и на всхлип нет –

Зря блукало дурачьё.

 

Вряд ли чувствовало стимул,

Зло нашаривало нить,

Сердце-голубя с горсти, мол,

Излучало – известить.

 

Дан ли шёпот выясненья –

Всем от первого лица?

Нежной родины успенья

Не запомним до конца.

 

Оттого и гул сограждан,

И приватный вздор ночей

Познаются только жаждой –

Общей жаждою – ничьей.

 

 

2

 

Оттого и свет в пробирку

Освежительный киоск

Каплет пивом – пей да фыркай,

На губах – остатний воск.

 

Оттого и кожа липнет,

Оттого и моря всхлип.

Тихим заняты конфликтом –

Каждый чуточку охрип:

 

«Нить волшебную в лесу дай!

Зря оспариваем долг?»

Мы, пивной звеня посудой,

Выясняем главный толк?

 

А на этом толковище

Волны рыщут, воздух врёт,

Пялит ночь свои глазища –

К этой пище склонен рот?

 

Вот я пиво пил – и что там?

По усам текло? Текло.

Возвышал приватный вотум,

Да скривил киоск стекло.

 

Помогло ли? Кто же знает?

А кто знал – лишь пену сдул.

Просто мы вошли в дизайн,

Оттого повсюду гул.

 

 

3

 

Всякий в споре – а готов ли? –

Носит счастья решето.

Походи на этой ловле,

Принеси незнамо что.

 

Принеси! – а не приносит.

Взял – да запросто пропал,

Там, во тьме, многоголосит

Среди листьев-прилипал.

 

Носит глаз всеобще-карий,

Ловит птичьих карасей

Промеж пальм, араукарий.

Ты базар живых просей.

 

Промелькнул в то решето нам.

Обернулись – лишь прибой,

А сподручно к мегатоннам

Повибрирует любой.

 

А любой шуршит листвою,

Тяжко дышит тьмой ночной.

Задевает за живое

Всё вокруг? Так ты живой?

 

Финик сыпется по-козьи,

Шебаршит гора, де-знай.

Козни в тесной варикозне!

Но ведь сказано: дизайн!

 

 

 

*   *   * ‎

 

Стонет море – не о нас?

На ветвях рыжеет финик,

А живущему сейчас –

Быть в тепле своих эмпирик.

 

Ходят к пляжу – ночь попить,

Дуют в темень голощёко,

Говорят себе: «Изыдь

Добавляют: «Хорошо как».

 

Хорошо, не хорошо,

А пока что, а пока что

Дышат в шёлк и порошок,

Парой щёк идут по кашлю –

 

Так живущих узнают,

Словно ниточка к ладони,

Словно очень узок юг

И не может длиться доле.

 

В небеса гудит волна,

Вот оттуда и видна с них

Невозможная луна,

Перевёрнутая на смех. 1

 

______________________

 

1 Оттого и хороши

  Пряник, финики, иголки.

  И, сыпучий, нерушим

  Хор зазнайской самоволки.

 

 

 

*   *   * ‎

 

Какой расчёт из бездны нас извлёк?

И я на ниве этой подналёг –

Носить рубахи, крепко есть пространство,

Практиковать болезни и порок

И вписываться в мутное гражданство.

 

Я тоже мыслил, тоже говорил

И разных слов прожевывал гарнир,

Тем заслонясь – иначе б съели с ходу, –

Легализован в данный угол – в мир

И выданный на службу кислороду.

 

Не говори, что все мы тут родня.

Светло со мной – светло и без меня.

Я был тот лох, использовавший воздух

Для памяти, для зренья, для огня

И сеянья заветного в бороздах.

 

Весь наш раздрай, весь разносол кадил –

Вот он-то нам как раз и породил

Всеобщий мозг надышанной вселенной,

В котором каждый лично бороздил –

Мечом торчком иль выучкой согбенной.2

 

___________________________________

 

2 И у костра, насупясь, балахон грей,

  Пришедший ниоткуда, митохондрий

  Равняя щебет к писку общих звёзд.

  Как ни кривись, а всякий путь сервилен,

  Убредший прочь одною из извилин –

  Я ж говорю: одною из борозд.

 

 

 

СНЫ ДАВИДА

 

1

 

Я Урию немного, да послал.

На дело верное. На то он и вассал.

Теперь страна мне – родина убытка.

Я собственного ужаса фискал.

То, что сыскал, подвесил жить на нитку.

 

Вирсавия, виновна только ты.

Придут за мной серьёзные менты, –

Я объегорил грубого Саула.

Сластёна! Неженка! Едва надел порты,

Как в электричке выдвинулась Тула.

 

Пил пиво смертных – раз там был вокзал.

Я клялся – а язык-то я не знал.

Во рту жевало чувствовалось глухо.

Блажил народ, и я в него базлал

Из царского пастушьего треуха.

 

Меня потом вдоль берега реки

Незнаемой влекли за ползунки

И чем-то острым горло врачевали.

Поэтому «Москву и Петушки»

Издали издали в запретном Трансваале.

 

Я говорю: «Не виноват Саул.

И Урия в ненужный миг соснул».

Из края в край всю душу я избегал.

Ход регулярных войск – монаршеский разгул?

Или, Вирсавия, обида женских регул?

 

Вирсавия, я смертен или я

Не царь земных? На Песах Илия,

Побрезговавший нашего стакана,

Истошного бежит хулиганья.

Вирсавия, о как же ты коханна!

 

 

2

 

Придут менты. Есть ангелы Саула?

И посулы – хула. Посылы гула

Народного стёр с губ. Окно закрой!

Есть и в мужчине регулы разгула.

О как людской навязчив снизу рой!

 

А все простят. И даже возвеличат.

Хотя над каждым высветится вычет

Зияющее-летучий, там и тут.

Приличный мальчик в книжку пальчик тычет –

Так издали нас переиздадут.

 

И срам бессмертен? Лёгкая простудца.

Но сны вождей в народах остаются.

И храп дыханий в сонных языках,

В домах семей и в спальнях конституций –

Ободрано-орущим в ползунках.

 

Не говори ни слова о России.

Все ждут мессии, каждого спроси и –

Любой тут прогрызает общий сон.

Ты был – Давид, а стал слегка – Василий,

Укрывшийся фасоном хромосом.

 

А войны – также метод перкуссии.

В кромешном сне, в детяйшем пертусине.

Чем кашляем, содружество персон?

 

 

3

 

Есть ангелы Саула. Снуло ждать.

Невнятно говорят: эпоха, Пьеха, птаха.

«Что, плохо?» – говорят. Участлив даже тать,

И будь он хоть вождём, напротив паха – плаха.

 

Я знал, что виноват. Зуд вытесненья – труд.

И ангельское пенье с губ сотрут,

И каждому провал в зиянье вырыт.

Формален вывод, вновь заочен суд,

Скакнул – Давид, а пошатнётся – Ирод.

 

И тычет мальчик свой корявый перст –

Отсель на шведа вызверится перс.

Да, свет един, а цедят же – дисперсно.

Что, плаха, говоришь? Так сделаю реверс –

Мне жить судьбу и так не очень пресно.

 

А, может быть, кряхтя, и взгромозжусь.

Взгляну в провал, шагну-перекрещусь.

Солдатиком? А может, и двуперстно.

 

Слыхали ль вы над рощей глас порой?

Как душно жить. Скорей окно раскрой!

Как тесно ждать в людской. Как жить невместно.

 

 

4

 

Слыхали вы за рощей соловья?

Тут все поют ревмя, взахлёб живя,

Где вдоль жнивья я гнал свои эскорты,

Месил я топи, волны розовя,

Воздвиг мослы, болят мои ботфорты,

Здесь утверждаю город из реторты,

Здесь воина взращу из муравья.

 

Я ль не творец, не ласковый ретривер?

Народы выворачивают ливер,

За вожжи тащат Волховскую ГРЭС.

Взгляни окрест – ведь каждый взаперти вер

Устал топтать загаженный насест.

Подуй в окно, прорубленное в ливень:

Формально lupus lupus`а не est.

 

Но кашляет. Проветриванье комнат

В грозу результативнее. На ком нет

Повязочек дежурных по избе?

Ты руки мыл? Куда свинтил ты, скромник?

В динамку не вписался по резьбе?

 

Любой народ в самом себе раскольник,

Хлебай недиетический свекольник,

И пой, и пей, губищи розовя.

Соколик, в грязь походную ты сколь ник

Лицом, изображавшим соловья?

 

Рим варварами не был завоёван,

С какою страстью втаскивал новьё вам:

На, пользуйся, дежурный по избе.

Корявый мальчик именно что в клёвом

Родится веке, явно не извне.

 

За рощею слыхали соловья?

После грозы озон оздоровя,

Он плакал так от счастья, что нутро вон,

Пернатым сверстницам. Над гнёздышком с новья.

А так и вырастают сыновья,

 

Манкируя обрушившимся кровом.

Пылите всласть. И я вослед пылай.

Топчи старьё, хмелей в степи, тачанка.

Простужен я. Да где ж, скорей, та чарка?

Закрой окно! Мой кашель – это лай.

 

За рощею слыхали соловья?

 

 

5

 

Мне Цезарь надоел. Какой он, к черту, визирь?

Есть всадник у меня, легионер Фонвизин.

Нубиец, эй! Замкни окно и дверь!

Сей всадник, уж поверь, мне предан, будто ризен

И шнауцер. Как пёс – вполне достойный зверь.

 

Не чести ради – сделаем для пользы.

В Сенате мы испытываем боль за

Республику и лестный к нам уклад.

Почём теперь шпинат? В Совете, хоть мозоль зад,

А высидеть нельзя без пищевых услад.

 

Я точно говорю – не первый день в разводе.

В народе ходит слух, что наслажденья в моде.

Ему же впору хлеб и зрелищный ресурс

Почувствовать себя единым по природе,

Чтоб мощь изобразил. Возьмём же новый курс!

 

Хоть «Курск» и затонул, так случай – эпилептик,

Побился и затих. Народ всегда дислектик

И следствий, и причин. История сама

Дана для нас как пиршество эклектик,

Чьи блудни блюд и сводят всех с ума.

 

Поспешна жизнь вдоль наслаждений ряда.

И воля – не покой, а счастье… Здесь триада,

Не в силах перевесть от бега дух,

Запнуться ни на миг не смеет. Ей ли надо

При смене блюд считать ворон и мух?

 

Народ нуждается в прогрессе, мощи, сексе –

В динамике. Нельзя нам без аннексий

Сподручных стран, рефлексий зябь развей!

Нубиец, ротозей! Что делает абрек сей!

Окно открой! Заря всё розовей!

Вирсавия, спеши! Судьба нам дарит вексель:

«Фонвизин послан в ад. Тоскую. Соловей».

 

Нубиец, эй, лети, не чуя ног и почвы,

Не жамкай тут лица усмешищем бровей,

До самой, что ни есть, Центральной в мире Почты,

Однако ж и смотри – сандалии не сбей!

 

 

6

 

Дыханье сна грубей. Резиновее космос,

А дырочка в боку под хмурищем бровей?

Хоть скорость несусветную развей,

Ты, голову пригнув, её на перекос нёс

С сандалями во рту, поскольку ротозей.

 

На цыпочках живи, упарилась щека.

Как щеколда, пята пристегнута к асфальту,

Где стартовый шажок о смальтовую Мальту –

Пружинистый побег исподтишка,

От скромности впадает в пастораль ту,

 

Что укрывает всех безлюдной темнотой.

Нагнулся, подобрал ничейный золотой –

И звон стоит в ушах. Но сменна принадлежность

Наград и наказаний пустотой.

Не с той ноги проснулся в неизбежность,

В безбрежность поколений. А не стой!

 

Не устоять перед угадкой пассий.

И власть лишь маска, высмотрит меж нас,

Всхрапнувших, да не в такт в укрывищах согласий

Над шерстью одеял неправдою гримас.

Кто в этот час всех максимум опасен?

Кто зорко спит, дежуря про запас?

 

– Да почему же я?! – вскричит спросонок Ирод,

И, скажем, возопит партийный рулевой.

– Ты золотой украл? Теперь войной и вой.

Ты сжал его в руке?  – Я до сих пор, увы, рад

Держать его. – Не первый. Не впервой.

 

Дыханье – сна хитрей. Умышленнее бденье

Задуманных телес. Ты среди сна вскочил,

Где слышат все пыхтение ловчил,

Внедрённое в любое поколенье?

Тем крепче спят. Тем шире объясненье

Стеченьем обстоятельств и светил.

 

Блажен, кто посетил тут родину незнанья,

Во время эстафеты наказанья

Бегущим сострадание мостил.

Настил для плах – к народному базланью,

Как будто бы народ грядущим отомстил.

Блажен, кто посетил. Блаженней, кто свинтил,

Убитый впопыхах, изъятый быстрой дланью,

Какую всяк на горло примостил.

 

 

7

 

Ликуй, Давид! А навернётся Ирод.

И вырыт ход в истории навылет,

И в обе стороны – во сне, в бреду, в роду.

Хоть честным поколениям замкни рот

На лбы веков – есть пламень и во льду!

 

Корявый мальчик вошкается в каждом.

Стремглав родись – и ты наверняка ждан

Пусть не семьей – ронять навсхлёб слезу,

И орошать безгласие сограждан,

И гнать волну, пристроившись в бузу.

 

Хоть и дыши в глуши тенистых пергол,

Ты всё равно присосок к ленэнергам,

Разбросанным по странам и родам.

Пусть изверга низверг, а всё-таки толпе лгал

И ртом над ней летал, лепясь к ее рядам.

 

Истории-то что? В ней произволен вектор.

И в обе стороны сандалиев протектор

Шуршит и вязнет, пробуя почин,

И ты, дислектик, временный корректор

В безвекторности следствий и причин.

 

Случаен Фаренгейт, весьма условен Цельсий.

Вскочил на карусель – повсюду канитель сей.

Пророс в толпе, в бузе, в гульбе, в пальбе?

Мицелием незрячего прицелься –

Вне логики назначено тебе.

 

Где вся грибница – проба для сандалий

В тестированье общих аномалий,

И ты не хроникер – вот с этим и химичь

В стеклянке реактивистых реалий.

Не верят мне Фома и сын его, Фомич.

 

 

8

 

Не веришь – и не верь. Плевал я на сограждан,

Им прикуп логики к согласью как мираж дан.

Мы все тут проходимцы эстафет,

Чтоб мусорить слезой, порушив макияж дам,

И снова наводить на совесть марафет.

 

Когда бы мы не пели пасторали

И любопытством смерти не орали,

Курсируя близ талий пьяно ртом,

И спутников незрячие сандалии –

Детали, говорю, подошвы от реалий –

В пылу не запускали в окоём,

 

Что значило б живое наблюденье,

То бденье в рощах сна? Ведь и растенье

Имеет к свету явный аппетит,

И этот хлорофилловый профит

Питает наши тёмные коренья.

 

 

9

 

«Ай, Каин, где ты есть?» – «Я перголовой тенью

Насупился до глаз. И мне гортань когтит

Так, что и смерть мне рта не остудит.

 

И смерть, и стыд всем море-поколеньям,

Что вброд за мной пойдут, покуда есть лимит

Истории бренчать, звено цепляя в звенья,

Нас кормят и поят – ах, несколько фонит

Навязчивый тот звон рождений и финит,

Плетущих тесный быт ветвями отчужденья.

Надуманное летоисчисленье

Мне голову изрядно тяготит.

 

Меня мордует пот и, вмиг запарафинясь,

Петляво прыщет с век – спаять рубашки вырез.

Я кризисно дышу! Я жить не преуспел!

Но страха своего ничуть вовне не вынес –

Веду себя вполне – упрямый Робеспьер».

 

«Так плавься, жгись и тай, а всё же не затухни.

И, будучи женат, горбать на спящей кухне

Спиною аппетит в безадресном поту,

Доволен, что вблизи твоих уже старух нет,

Наследуй смерть от них – не сладко ли во рту?»

 

 

10

 

«Ату!» сказать себе – не очень лестно.

Я Урию ищу – рукопожаться тесно:

Безвестно жить  во сне, во льду, в роду,

Где неуместно знат я повсеместно.

Хоть тресну я, но Урию найду!

 

Дары веков нам не приносит аист,

Но каждый век над прошлыми зазнаист,

Грядущее беря на абордаж,

И новый макияж нам кожу возле рта ест,

Он – общий, игровой, неотменимо наш!

 

Из шулерской колоды ловко вынь туз.

Тут все осуществляют фотосинтез,

Из любопытства в почвах вороша,

Чтобы неслась в прорубленные Windows

Ослепшая до времени душа.

 

 

11

 

С любовью к свету нянчится не ангел,

И принцип поколений в бумеранге ль,

Чтоб отаукать боль не в масть в мотне стихий?

Пускай и циркуль врёт, хоть будь он трижды штангель,

И ересь лепят вновь смычок и мастихин.

 

Мы плавимся, горим, черствеем, мёрзнем, таем

И стаями с насестов общим хаем,

К надежде частной липнем в кореша,

Согласье опоив забористым «лехаим!»,

Безболье перед ближними кроша.

Ужель сдались тут наши потроха им?

 

Поступков цель своих мы не решаем.

Лишь время пьём черпалкой полушарий,

О ёмкости не зная ни шиша.

Ах, Урия, ты здесь? Едва тебя нашарил…

И насквозь пролетит… – ну, как её?.. – душа.

 

И к электричке выдвинется Тула:

Два мужика – две тени караула,

И очередь к ларьку – унылый вид.

Да, снуло ждать, толпа лишь поманула.

Приблизилось лицо: «Ты здесь уже, Давид?»

 

Версия для печати