Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2015, 50

Фотоальбом

Стихи

Фотоальбом

* * *

 

мы никогда не будем нелюбимы.

ведь с наших душ, макушек и знамён

не сводят глаз, могилами хранимы,

все те, кто нами

не был сохранён.

 

они верны и непоколебимы,

они не живы – стало быть, чисты.

мы никогда не будем нелюбимы:

нас любят те,

кто смотрит с высоты.

 

они мерцают из нездешней были,

из тех глубин, где им нельзя не быть, –

они нас слишком поздно полюбили

и больше

не успели разлюбить.

 

и потому в любой кромешной чаще,

в любой беде, где незаметен свет,

мы никогда не будем нелюбящи:

ведь кто-то должен

их любить в ответ.

 

 

 

* * *

 

В нашем доме детям не разрешалось

откусывать от батона по дороге из булочной после школы.

Ходить по дому не в домашней одежде,

одеваться не по погоде, носить чужое.

Гулять, не сделав уроки, ночевать у подруги,

ходить в кино, если на этот день есть билеты в театр,

ходить в кино на одно и то же,

читать в постели.

В нашем доме детям не разрешалось

ложиться спать слишком поздно

и вставать слишком поздно, хотя бы и в выходные.

Есть сладкое на ночь, выпрашивать вишенки из пирожных,

таскать куски со стола, носить орехи в карманах,

валяться, лениться, ссориться, спорить,

опаздывать, не стараться, засыпать не в своей кровати.

и громко плакать.

 

А так хотелось.

Больше всего хотелось

откусывать от батона по дороге из булочной после школы.

Ходить по дому не в домашней одежде,

одеваться не по погоде, носить чужое,

гулять, не сделав уроки, ночевать у подруги, ходить в кино,

даже если на этот день есть билеты в театр,

ходить в кино на одно и то же, читать в постели,

ложиться спать и вставать очень поздно, есть сладкое на ночь,

выпрашивать вишенки из пирожных, носить орехи в карманах,

валяться, лениться, ссориться, спорить,

опаздывать, не стараться, засыпать не в своей кровати

и громко плакать.

 

Поэтому в нашем доме детям обычно можно

откусывать от батона по дороге из булочной после школы.

Ходить в чём угодно по дому, носить чужое,

гулять, когда захотелось, ночевать у подруги,

ходить в кино и в театр одновременно,

ходить в кино на одно и то же,

читать в постели (хорошо, что вообще читает),

спать хоть совсем не ложиться,

вставать в выходные под вечер,

есть сладкое на ночь, выпрашивать вишенки из пирожных,

таскать куски со стола, носить что угодно в карманах,

валяться, лениться, ссориться, спорить,

опаздывать, не стараться,

засыпать на диване или у мамы в кровати

и громко плакать, если так захотелось.

 

Но вчера моя дочь попросила мышку.

Белую мышку, чтобы жила в коробке.

Белую мышку, чтобы быть её полной хозяйкой,

кормить, поить и никому не давать в обиду.

 

В нашем доме детям не разрешалось

заводить животных.

Поэтому в нашем доме живёт собака.

И два кота, и совсем небольшая жилплощадь.

И если прибавить ещё и мышку, придётся эвакуировать маму.

А время – двенадцать ночи.

 

И моя потрясённая дочь сидит на кровати в одежде,

в бальном платье и в золотой пелерине,

откусывает от батона, закусывает шоколадкой

и громко плачет.

 

 

 

* * *

 

темнота. усталость. вечер. сыр. календарь, залистанный до дыр.

я листаю, рву и говорю: нет во мне почтенья к декабрю.

нет во мне почтения вообще, нет во мне прочтения вещей,

нет со мной таких календарей, где листы белее декабрей.

где рукою пишется строка, где вручную впишутся срока,

где я буду первым на земле, кто плывёт на этом корабле.

кто идёт по этим декабрям, кто поверил сам календарям,

кто живёт, ни в чём не отразим, посреди никем не житых зим.

 

 

 

* * *

 

Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри. 

И струилась жизнь моя в английском доме,

Где кудрявы резеда и земляника

И камин в библиотеке после чая. 

Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри. 

Я б тогда пришел домой с охоты рано

И спросил: скажи мне, Мэри, что случилось? 

Почему ты вся в расстройстве, дорогая? 

 

И ответила бы я: послушай, милый. 

Я сегодня повстречала незнакомца. 

Он ходил у нас по лесу, как лесничий,

И смотрел на все деревья, как разбойник. 

Я ходила собирать коренья маме,

Ты ведь знаешь, мама нынче приболела,

Я ходила, чтоб набрать грудного сбора,

Но внезапно повстречала незнакомца. 

 

И тогда бы я ответил: дорогая,

Ну какая тебе разница, скажи мне,

Кто там ходит по опушке за калиткой,

Если крепко спит мой пёс напротив дома? 

Но сказала бы я: Джон, послушай, милый, 

Незнакомец этот в куртке и без шляпы,

По плечам его безбожно вьются кудри,

А глаза его зелёные, как листья. 

 

Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри,

Я почувствовал бы легкую досаду –

У меня глаза, как небо, голубые,

И у Мэри, точно небо, голубые. 

У меня не вьются волосы, конечно,

И конечно, не хожу я в лес без шляпы,

И ответил я бы так: послушай, Мэри,

Не ходила б ты по лесу, дорогая!

 

Я не знаю, кто там ходит за опушкой,

Я сегодня же пойду туда с собакой.

Я сегодня же возьму с собой дубинку

И ружьё. И не волнуйся, дорогая. 

Я вернусь совсем не поздно, прямо к чаю,

Прямо к чаю я вернусь, ты слышишь, Мэри? 

Ты же можешь вышивать пока в гостиной

Или печь пирог с черникой и корицей. 

 

Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри.

Я тогда скорей бы Джона проводила

И дала ему с собою бутерброды,

Термос кофе и большой пакет печенья. 

И рукою бы подольше помахала,

У окна печально стоя, как невеста,

А потом бы быстро-быстро побежала

Отпереть калитку ту, что в лес выходит.

 

И впустила бы скорее незнакомца,

Терпеливо ожидавшего мгновенья,

Чтоб войти в мой чистый дом почти беззвучно,

На ходу снимая куртку без застёжек. 

По плечам его безбожно вьются кудри,

А глаза его зелёные, как листья,

У меня глаза, как небо, голубые,

И у Джона, точно небо, голубые

 

Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри.

Незнакомец бы ушел от нас до чая,

Ну а к чаю бы, конечно, Джон вернулся,

Джон ни разу не нарушил обещаний.

Я сказала бы: готов пирог с черникой!

И на стол пирог поставила бы быстро,

И уселся бы мой Джон удобно в кресло,

И курил бы в нём, в окно спокойно глядя. 

 

Я хочу, чтоб меня звали Джон и Мэри. 

Я сказал бы: не нашел я незнакомца!

Ты, наверное, любимая, ошиблась –

Не растёт у нас в лесу зеленоглазых! 

Я искал его везде и даже больше,

И собаку я пускал ему по следу,

Но собака не хотела потрудиться

И всё время поворачивала к дому.

Не бывает, не бывает, не бывает –

Я кивала бы в ответ бездумно Джону,

А по лесу в это время незнакомец

Быстро шёл бы, сапогом пиная листья.

Я хочу, чтоб меня звали – Джон и Мэри. 

Хоть по правде я, конечно, – незнакомец, 

Что идёт сейчас по лесу, чуть шатаясь,

Головой кудрявой задевая ветки. 

 

Я иду себе по лесу, чуть шатаясь,

Головой кудрявой ветки я тревожу,

Ни о чём не в силах думать, кроме неги,

Из которой выход есть, но он – далече. 

И когда в кустах щелчок раздастся резкий,

Упаду я, не заметив расстоянья,

И зелёные глаза мои закрою,

И тихонечко скажу себе «спасибо». 

Я лежу себе в траве среди деревьев.

Мне печально, мне удобно, мне спокойно. 

Я иду себе домой, позвав собаку,

Мне довольно, мне удачно, мне спокойно.

Я сижу себе в гостиной после чая,

Мне уютно, мне печально, мне спокойно. 

Я хочу, чтоб меня звали – Джон и Мэри. 

А то что это за имя – незнакомец?

 

 

 

КРУГОВОРОТ

 

Я выдам замуж старшую дочь и перестану спать. 

Прекращу выходить из дома, чтоб не пропустить звонка. 

«Маленькая», «не справится»,

«не захочет, не будет, заплачет» –

папы нету, бабушки нету, кто её заберёт? 

 

Я выдам замуж среднюю дочь и переселюсь под дверь. 

Вдруг она возвратится ночью? Мы будем жить,

как погорельцы, не засыпая, чтобы услышать стук. 

«Маленькая», «не справится»,

«не захочет, не будет, заплачет» –

няни нету, горничной нету – кто её впустит в дом?

 

Я выдам замуж младшую дочь и лягу в её постель,

Мне будет уже безразлично, о чём шумит коридор, –

Мой невозможный ребёнок повсюду заходит без стука.

Не запирай, пожалуйста, двери: вдруг она снова забыла ключи. 

А поздней ночью, когда дела отпустят меня к бессоннице,

Когда я сильно устану ждать, слушая тишину, 

Я позову тихонько: заберите меня отсюда кто-нибудь. 

Но папы нету, бабушки нету – кто меня заберёт? 

 

 

 

ФОТОАЛЬБОМ

 

Новый директор школы гораздо моложе,

Чем предыдущий. Старый сошел с ума:

Вообразил, что он – цирковая лошадь

И теперь гарцует у цыганского ресторана.

Кругом зима,

На улице ни души,

Скоро, наверное, у него заболит спина.

У половины учащихся обнаружены вши,

А у другой половины ни совести, ни стыда,

Что, вообще-то, странно.

Откуда берётся совесть?

Наверное, в детстве её прививает мама.

Она говорит: какая печальная повесть

Про двух влюблённых. И плачет взахлёб сама,

Беда. Устала.

А сын глядит на картинку в книжке,

Где юная девушка умирает (о чём и плач),

И понимает – зря он признался Мишке,

Что любит Катю. Мишка такой трепач,

А в классе ветер. Директор толкает речь.

Старый директор умел говорить короче.

Есть зато плечи среди одинаковых плеч,

На которые смотришь, и мир улетает прочь

До глубокой ночи.

Катя – не совесть, Катя – моя душа,

Я её одену в свой полосатый плед.

Новый директор школы кричит, спеша

Сказать всё сразу. Ему не пятнадцать лет,

Он никогда не видел, как Катя пьёт,

Запрокинув голову, горлом идя к воде,

Как она смеётся,

Как руку мне подаёт

И как потягивается, за партой устав сидеть.

А рядом стоят первоклашки,

Смешной народ.

Новый директор с ними еще не знаком,

Он их считает по головам, как барашков,

И каждого спрашивает, будет тот моряком

Или танкистом.

В семь невысоких лет

Я как-то задумал убить своего отца,

За то, что он сломал мне велосипед,

Паркуя задом лиловый Опель-Кадет

Возле крыльца.

Как неказисто

Выглядит человечек, глядящий вслед

Чему-то летящему, уходящему, беспредельному.

Катя смеётся «на небе уроков нет»,

Велосипеды не продают без денег.

 

Новый директор школы упорный очень,

Трудится честно и даже с каким-то кайфом.

Он свою речь учил наизусть полночи,

А вторые полночи репетировал перед шкафом.

Он произносит слова и твердит «доколе»,

У него есть учёная степень или две.

И думает он, слова говоря о школе,

Что хорошо бы сейчас гонять молодого колли,

Светло-рыжей шубой мелькающего в траве.

Версия для печати