Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2015, 50

ЛЮДМИЛА ЕФРЕМОВА 

Не плакать, а петь

Стихи

Не плакать, а петь

* * *

 

Прилетала на море белая цапля,

Поживиться хотела маленькой рыбкой,

Не боялась воды солёной ни капли,

Не была опрометчивой или робкой.

 

По песку ходила туда-обратно,

С белой пеной сливаясь волной иною.

Ну, красивой была она – ну и ладно,

Но зачем смеяться-то надо мною?

 

Убегать от волны за волной кипучей,

Тайной страстью заманивать для охоты…

Не поймали мы с ней ничего – так случай.

Улетела она, и я без работы.

 

 

 

БЕЗ НАЗВАНЬЯ…

 

Я изящна, как тысяча кошек,

Я легка, как Летучий голландец,

Неотступна, как вой неотложек,

И безумна, как огненный танец.

 

Это знают и любят подруги,

Это ценит мой муж, но, увы,

Статус умной и доброй супруги

Не венчает моей головы.

 

Обладая кошачьей повадкой,

Я порой, словно вечный скиталец,

Мимо собственных окон украдкой

Пробираюсь в незримые дали.

 

За другой стороной амальгамы

Ожидает не сказочный сад,

А друзья, веселы и упрямы,

Прямо с неба в глаза мне глядят.

 

И для них мои тысячи кошек,

И для них мой Летучий голландец,

Оборвавшие вой неотложек,

Устремляются в огненный танец,

 

Поднимаясь над горем и болью

Повседневного существованья,

Наполняют пространство Любовью

И еще чем-то там, без названья…

 

 

 

* * *

 

Уходил из дома – была война.

Возвращался в дом – война прекращалась.

А она оставалась в доме одна,

Только в церкви к Нему тайком причащалась.

 

Прикасалась губами к Его крови,

Меж губами баюкала Его тело.

Вот и жил Он, покуда в её любви

Рана жизни не так уже и болела.

 

Поднимался с колен, и опять война...

А она опять, как всегда, молчала,

Приходила в церковь, глядела на

Богородицу...

и Младенца качала.

 

 

 

СТРАННОЕ

 

Отрекаюсь от предисловия и послесловия,

ухожу от славословья в густое молчание,

отмываю персолью пятна со скатерти совести,

посыпаю солью снег на дороге отчаяния.

 

Уезжаю трамваем – утрешним, звонким, заспанным –

по кольцу городского маршрута от плюса к минусу,

улыбаюсь в мир, не смотрю по бокам и за спину.

– Ничего, – говорю, – я ещё не такое вынесу.

 

Между Чёрным прудом и Лыковой дамбой

с горделивой осанкой Пиковой дамы

задыхаюсь от пота своих сограждан,

умираю от жалости, как от жажды.

 

Возвращаюсь к себе, на окраину старого города,

в дом Отца моего – с любовью и странной гордостью.

 

 

 

УЧУ ИВРИТ

 

...Гортань моя никак не держит звуки,

для головы мучительней нет муки,

чем безъязыкость ощущать свою.

И я в бессильи опускаю руки,

и скромно улыбаюсь, и... пою...

 

И звук летит, бежит, скворчит, скребётся,

без смысла, в первородной простоте,

и я уже не чувствую несходства

в иноязычной этой красоте.

 

И я уже – бескрылая – летаю!

И я уже – безногая – сбегаю!

И – безъязыкая – смеюсь и хохочу.

О сколько я уже по жизни знаю!

И сколько я ещё узнать хочу!

 

Взята в полон иными племенами,

спеленута, как пламя, пеленами,

рождественским горением горю,

я здесь везде.

И, скажем между нами,

я начинаю говорить... Я говорю...

 

 

 

* * *

 

Никому ни за что здесь не будет дождя,

здесь полгода великая сушь.

Я скучаю по дому, а он без вождя

погружается в сонную глушь.

 

В палисаднике сливы, как бомбы, висят

под крылом беспробудной листвы.

Мне уже не пятнадцать и не пятьдесят 

разговаривать с жизнью на вы.

 

Никаких тебе «но», объяснений с судьбой,

сожалений и чувства вины.

Я довольна собой, и в последний свой бой

отправляюсь, не пряча спины.

 

Подожди меня, дом. Я вернусь со щитом.

А случится лежать на щите,

так спасибо на том, что под мелким дождём

домовиной прижмёшься к щеке.

 

 

* * *

 

Бреду устало. Лес густой,

А дале – снежная равнина.

За мной усталый постовой –

Дуб вековой, как тень раввина.

 

Дуб вековой одушевлён.

В нем слышно кровь течёт густая.

Но в сон глубокий погружён,

Он не спасет от волчьей стаи.

 

Но, может быть, падёт закат

И в красный занавес обрубит

Земную жизнь, как текст под кат,

И тем спасёт всех тех, кто любит.

 

 

 

* * *

 

Храни тебя Господь

со всей твоей семьёй!

Храни тебя от бед

И всяческих обманов.

Пусть воронов облёт

И взлаи доберманов

Не портят тихий сон –

Он может быть смешон

В квадриге Губермана

Хотя б под Новый год!

Хотя бы в Новый год...

 

 

 

* * *

 

Приходили ко мне разговаривать разные люди.

Говорили все невпопад и все о своём.

Говорили, что с ними было и что, может, будет,

только мало кто оставался со мной вдвоём.

 

Я их боли смывала по мере своих умений.

Циферблаты дел заменяла стуком сердец.

Так навадилась, что называть меня стали – гений,

и в мою мастерскую заглядывал сам Отец.

 

И до самого часа, означенного природой,

я сплетала разные судьбы в единую сеть,

чтоб разверзлись однажды слёз библейские воды,

и на землю явился Он – не плакать, а петь.

Версия для печати