Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2015, 50

Вы тут не видели доброе-вечное?

Стихи

Название

* * *

 

С собою можно быть на вы

с собою можно быть на ты

и от избытка головы

срывать винты сжигать мосты

А можно – подровнять края

подшить лиловой бахромы

и перейти с собой на я

и даже с кем-нибудь на мы

 

 

 

ЛЮБЕ ВОРОПАЕВОЙ НА ДЕНЬ РОЖДЕНЬЯ

 

Так что там проплывало в магическом кристалле,

Когда ещё мы были не теми, кем мы стали,

Когда ещё казалось, что вечность до отбоя,

И жизнь не прогибалась подстилкой под судьбою?

Да мы и не смотрели — мы праздновали труса.

Мы пили ночью кофе немыслимого вкуса

И редко называли своими именами

Те вещи, что порою случались между нами.

 

 

 

          * * *

 

О чём там плакала швея-надомница?

Да что б там ни было – туман, туман…

Всё это там уже,

Уже не вспомнится,

И месяц ножичек убрал в карман.

Да и не надобно. Уже без разницы.

А ведь, казалось бы, так много лет,

А вспоминаются лишь одноклассницы

И эти яблоки… ренет-ранет.

А об иудах – нет, и об обидах – нет.

Лишь зайчик в танго «Ну, погоди!»…

…Зима обнимет, вдохнёт и выдохнет,

И жизнь останется позади.

 

 

 

 

* * *

 

Как жаль, что я с тобой спала.

 

                                    (с) 1984 (?)

 

Я больше не рожу от Вас стихов –

Уродцев непорочного зачатья.

Не то что башмаков –

А даже платье

Живее всех живых второй сезон.

Я выбросила только «Пуазон»,

Чтоб больше никакие трали-вали…

Как хорошо, что мы не переспали.

У каждого мгновенья – свой музон.

 

 

 

* * *

 

Рефлекс, да, конечно, такая штука,

Гром где-то грянет – а ты и крестишься –

Вот те религия и наука:

В чём разместишься, в том и поместишься.

 

Бес ли попутает тихую заводь,

Или оно рефлекторно вздрогнет –

Как назовёшь, так и будешь плавать,

Как обоймёшь, так и будешь обнят.

 

Я не кончала твои Сорбонны,

Чтобы особо за что-то ратовать,

Но у нас тоже тут был учёный,

Который собак приучал сглатывать.

 

 

 

* * *

 

Тут все умеют не встречаться взглядом

И видеть ноль, где нужно видеть ноль,

И быть нигде. И оказаться рядом:

Что? Всё? Уже? Да здравствует Король?

…И королева новая вплывает,

Неся под платьем нового bébé.

 

Наследный принц следов не оставляет.

Все умирают сами по себе.

Династия, традиция, святое.

А на сносях невыносимо стоя…

И тут же доктора поглядка иудеева:

«Не колется в утробе смерть Кощеева?»

 

 

 

* * *

 

Она жила через этаж,

Она сдавала нам гараж,

То затопляла всех водой,

То просто плакала и пела –

Она всю жизнь была звездой

Больших и Малых погорелых.

Но жизнь прошла. Играть театры

Пришли другие клеопатры.

Она терпела. Но – доколе?

Ушла, не выходя из роли.

 

И что теперь? Да всё теперь,

Бывает, открываешь дверь,

А там она стоит с визитом,

С ажурным зонтиком раскрытым:

 

– К вам наша моль не залетала?

Вас наша боль не испытала?

Вам наша быль не снилась ночью,

Не разрывала простынь в клочья?

Нет? Извините, ухожу.

О, люди, люди, что за звери!

 

И шла к другому этажу,

Где те же люди, те же двери…

…А в доме появлялась моль.

А в сердце поселялась боль.

Дурная мысль, расправив крылья,

Парила в спальне чёрной былью,

И было страшно и нелюбо.

Зачем, за что? Что мне Гекуба?

Наверно, то же, что и вам…

…Рука тянулась к рукавам,

Скользя к фламандским кружевам

Пропахших порохом манжет:

«Месьё, не зажигайте свет!»

 

 

 

* * *

 

Что ни утро – то смеркается,

Что ни вечер – то печалится,

Что ни вспомнишь – всем икается,

Кто ни взглянет – сразу пялится.

Что ни взлёт – то перекладина,

Что ни друг – то в жопу раненый,

Что ни мясо – то говядина,

В крайнем случае, баранина…

 

 

 

* * *

 

Но я к вам больше не приеду (с)

 

Вот я приеду к вам – в таких вся бантиках,

в таких кружавчиках, в былых летах…

И ваши бабочки – не перистальтика,

то ваше «Боже мой!» во всех местах.

 

А вот вам яблочко с гнилой серёдкою:

я не приеду к вам каргой с серьгой –

дорога длинная, а жизнь короткая,

не помещается одна в другой.

 

 

 

* * *

 

И слону, и даже маленькой улитке...

 

А что я с Вами не дружу, уже понятно и ежу.

Ежу, слону и даже маленькой улитке.

Уже и дышится легко, уже и мысли далеко,

уже замочек починили у калитки…

Ну, на зубок да на глазок

я Вам приснюсь ещё разок,

в костюме пятикратной фигуристки,

а в остальном – имею честь,

и остаётся всё как есть:

пожизненно, без права переписки.

 

 

 

* * *

 

О нет, он не впадёт в ступор

Когда она войдёт в штопор

И будет всё у них – супер

Но это – из других опер

 

Пока я здесь, на мне – висни

Насвистывая марш Верди

В какой-нибудь другой жизни

Не будет никакой смерти

 

 

 

* * *

 

То было так давно назад,

что я боюсь смотреть вперёд

от мысли, что сломаю взгляд,

когда взгляну на день и год,

куда меня затянет бред

всех этих снов наоборот.

Я помню всё, чего там нет,

когда боюсь смотреть вперёд.

 

 

 

РОМАН БЕЗ ГЕРОЯ

 

(Продолжение)

 

В крем-брюле налью крем-соду –

Я ж не то ещё могу,

Стоит мне вдохнуть свободу,

С головы сорвать фольгу –

 

Я ж обучена манерам,

Я ж могу и так, и сяк,

С самым робким кавалером –

Хоть о Бродском, хоть косяк.

 

Мне ж наладить пониманье –

Как два пальца об асфальт,

Мне бы только знать заранье,

Чем закроется гештальт.

 

Потому что мы не лечим

Тех, кому подай Луну,

Если нечем, значит, неча

Ставить нам себя в вину.

 

 

 

ЖАЛОБНЫЙ СТАРИННЫЙ РОМАНС

 

Мы с Вами встретились случайно.

Уж было поздно. Жизнь прошла.

Большой ничейной розой чайной

Луна на дереве цвела –

Своей невыспавшейся ленью

Она питала сон Земли.

Мы встретились, как взгляд с мишенью,

И разошлись, как корабли.

 

Ни трапа не было, ни якоря –

Лишь только сны темнели трюмами.

Ну а во сне бывает всякое –

И даже то, что Вы подумали.

 

Жизнь закрывает рестораны,

Где наливала нам сама.

На земляничные поляны

Ложится осени чума.

Мы с Вами встретились случайно.

Но было поздно. Жизнь прошла.

Большой ничейной розой чайной

Луна на дереве цвела.

 

 

 

* * *

 

А что теперь? Теперь уж поздно,

теперь не те уж времена.

А ведь просила, чуть не слёзно,

вас Льва Андреича жена

заехать к Яйцевым в именье,

где пять племянниц племенных –

погожий нрав, французский, пенье,

и вы вполне ещё жених…

 

Или когда вас ждали к Н-ским

За Лизой, кстати, был надел

и деревенька под Смоленском,

где храм от молнии сгорел.

Вы обещались, благо близко,

и целый день ходили хмур,

а Лиза слала вам записки,

с которых целился Амур –

как в зверя…

«Что ж, конец достойный…

Скажусь больным, а завтра – в Тверь!»

Но открывал неслышно дверь

Савелий, ваш слуга покойный,

и говорил, что кони в бричке

уж два часа и Пётр не пьян.

Вносил мундир, мусолил лычки

и не спешил зажечь кальян.

Вы говорили: «Да, конечно!»

И понимали, что – пора!

Но начинался дождь кромешный

и не кончался до утра.

 

Ну а с Адель вы жили розно.

Точней – как створки у окна…

А что теперь? Теперь уж поздно.

Что есть – то есть.

И пьём до дна.

 

 

 

* * *

 

Когда б вы видели, как он её лорнировал,

Когда она впервые появилась,

Когда б вы слышали, как он потом лавировал,

Когда ему сказали: «Отравилась».

Но вы не слышали, не видели, не ведали...

Они потом с Гарлецким отобедали

И шумно спорили за картами у князя

Про беспричинно-следственные связи.

 

 

 

* * *

 

…Жить-поживать, покупать попугайчиков

и обучать иностранным словам,

тихо прикармливать солнечных зайчиков –

или отлавливать, скармливать львам.

 

Реки подвысохли – сделались речками.

Речки повысохли – стали дождём.

Вы тут не видели доброе-вечное? –

Где-то посеяли – и не найдём…

 

 

 

* * *

 

Уж нам ли да не исполать,

свинтившим все спирали ада.

Уж нам ли было не понять,

чего нам друг от друга надо.

Нам, нищим духом, будет не с чем

сравнить тот миг, что не был прожит,

поскольку есть такие вещи,

которых нет и быть не может.

 

 

 

* * *

 

Сердце – в осколки

не более боли.

Жалко у пчёлки,

а вольному воля.

В раю и враньё

станет белое-белое.

А сердце – моё,

что хочу, то и делаю.

 

 

Версия для печати