Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2015, 50

Встречайте! Я – ловец

Стихи

Встречайте! Я – ловец

ДВОЕ

 

– Вам ведь звёзды не мешали,

для чего же вы стреляли?

 

– Так не думали, видать.

 

– Ну и часто попадали?

– Так стреляли, не считали.

 

– Разве можно в них стрелять?

– Так на то она и сила.

 

– Как земля-то попустила?

– Так на то она и мать.

 

– Ну а небо?

– Так ведь спало.

 

– Ну а если всё сначала?

– Так недолго и начать.

 

– А заставят отвечать?

– Так на то оно и право.

 

– Ну, прощайте, мне – направо.

– Так придётся поскучать.

 

 

 

* * *

 

И. Б.

 

Весна. Дожди. Цветущие сирени.

Случайная любовь – алмазом по стеклу,

И голос, и стихи, и пляшущие тени

на потолке, на стенах, на полу.

Всё как всегда, и серебром по сини

Медведица плывёт, за нею Волопас.

Гончар вращает круг. Пророк живёт в пустыне.

Акриды… горечь… одинокий глас.

 

 

 

* * *

 

Открестишься от всех,

шагнёшь через порог:

– Прощайте! Я – рыбарь,

ловец прыгучих строк.

Я слышу голос бездн,

я вижу волн оскал,

я чую наперёд,

когда нахлынет вал.

…Откатится назад бурлящая вода,

не повредив мои тугие невода.

Косяк зашёл в залив!

Я выберу улов,

шуршащий чешуёй

незаменимых слов;

чуть свет вернусь домой,

шагну через порог:

– Встречайте! Я – рыбарь,

ловец прыгучих строк.

 

 

 

* * *

 

Мы многое помним,

чего не осталось на свете.

Любовь –

милосердной

бывала на этой планете.

За доброе имя,

за честь

полагалось держаться,

и люди на дружбу

могли, как на меч,

опираться.

Мы помним ещё,

неужели настолько мы стары!

поэзию в силе

и власть

шестиструнной гитары,

невинность винила

и радиошёпот свободы…

Великой эпохи –

теперь легендарные годы.

Что умерло раз,

никогда уже вновь не родится.

…Ошибся поэт.

Вместе с морем сгорела синица.

 

 

 

* * *

 

«А за той горой, за той горою

даже солнце светит не такое.

Всё – не как у нас, всё другое

вон за той горой, за той горою…»

 

Я пою, а мне

говорят:

– Не смей!

Ты не пой,

не пой,

не смущай людей!

Половчей тебя попадаются,

а такое петь не решаются.

 

– Прибери-ка ты на своём дворе,

позабудешь петь о Рубеж-горе.

Ведь за той горой, за той горою

даже солнце светит – не такое!

Всё не как у нас! Всё другое!

Непотребное и кривое.

 

 

 

ДОНА ФЛОР

 

И греховна, и безгрешна,

с прошлых лет и до сих пор

плачет горько, безутешно

по Гуляке дона Флор.

 

– Ах, как хочется к родному

приласкаться и прильнуть!

Где весёлый мой Гуляка?

Ни окликнуть, ни вернуть.

 

Вот же выпала недоля:

ни прогнать, ни перемочь!

Ни словами, ни делами

не утешить, не помочь.

 

Отзвенел бубенчик-счастье.

– Помогите кто-нибудь,

дайте мерку-невидимку

прошлой радости черпнуть.

 

Чтоб в её воспоминанье

сопричастно пить любовь

quantum satis, на прощанье,

и ещё… и вновь… и вновь.

 

 

 

* * *

 

Теченье быстрых лет влечёт неудержимо

от рук заботливых, через родной порог...

И мы не верим в смерть: она непостижима.

И мы плывём туда, где только случай – Бог.

 

Не больно дни терять, как дыму к небесам

не больно восходить, развеиваться, таять;

восторги прежних лет, изношенные в хлам,

уже не бередят скудеющую память.

 

Что будет с нами там, куда мы  н е  х о т и м?

Теченье нас влечёт, оно неодолимо.

Накрыло с головой… всё – мимо, мимо, мимо.

Уходит в небеса неуловимый дым.

 

 

* * *

 

Он помнит вкус

и волны аромата,

он шепчет имя пересохшими губами.

В молочном свете лунного заката

он ловит воздух жадными руками.

 

Навек ушла прекрасная Росита,

цветок души…

последняя услада!

Завлечена и начисто разбита

непобедимая испанская армада.

 

Какой позор для честного вояки

о нём судачат галисийские цыганки...

И повторяют

их пустые враки

домовладельцы и домохозяйки.

 

Смеётся дерзко юная испанка

и вторит ей надменная гитара:

– Права, права скандальная беглянка…

зачем он ей,

такой седой и старый!

 

Навек ушла прекрасная Росита,

цветок души…

последняя услада!

Завлечена и начисто разбита

непобедимая испанская армада.

 

 

 

* * *

 

В этом яблоневом рае

соловей летает садом

и ветла грустит над прудом,

разломившись пополам.

 

Деревенская девчонка

в барском платье щеголяет.

Предлагает сделать фото

барин в мятом сюртуке.

 

Семиклассник, из дворовых,

дремлет в позе рыболова,

за спиной шумят пейзане,

хороводят под гармонь.

 

Присмиревшие туристы

получают представленье

и туда-сюда проходят

по Горбатому мосту.

 

А поодаль на поляне

Саша Пушкин каменеет.

Рядом каменная няня,

но она здесь ни при чём.

 

 

 

* * *

 

За вереницей гипсовых слонов,

раскрашенных в традиции индийской,

ухаживает верный человек,

ненужный сам себе

и всем своим слонам.

 

Как их оставить! Он силён привычкой

ходить за этим пустотелым стадом,

а мог бы вольным жаворонком петь,

звенеть ручьём, вздыхать в полях туманом,

рыдать от счастья в теле тростника,

возросшего над северным болотом.

 

Он мог бы… мог….

Но магия пустот!

Но краски форм с цветочными цепями!

Но тема странствий в знаках препинаний!

 

 

 

* * *

 

Мы теперь анахореты,

мы хандрим не понарошку.

Нас глухим кордебалетом

задвигают понемножку.

 

Угасаем – остываем,

доживаем, как придётся;

заблудившимся трамваем

к нам отчаяние жмётся.

 

Под ногами льдинка хрустнет,

распадётся на три части.

Не осталось даже грусти

от того, что было счастьем.

 

Лист осенний ветры точат,

он уж мёртв, а бьётся, бьётся.

Умирать никто не хочет,

но когда-нибудь придётся.

 

 

 

* * *

 

Я к дням притягиваю дни,

за мною тянутся они –

спрессованные навсегда

в недели, месяцы, года.

 

На радость или на беду

я счёт моим летам веду

и паспорт прячу от мужчин

ввиду естественных причин.

 

А кто-то в кровь загнал коня

в бесплодных поисках меня.

И время горькое, как дым,

летит за всадником седым.

 

 

 

* * *

 

Помнишь мальчика-нанайца?

Сам с собой боролся в танце;

Их, казалось, двое бьются,

оба спуску не дают.

 

Стало страшно жить на свете.

Снова бьются. Снова дети.

Отражённые друг в друге,

божьи дети там и тут.

 

Кто солжёт, что не похожи?

Иль не братья – дети божьи!

Кто из них первей родился,

раньше – кто заговорил?

 

Кто над кем смеялся злее?

Кто кого хватил больнее?

Кто за кем бежал вдогонку?

Кто кого опередил?

 

Для кого важнее воля?

У кого завидней доля?

Первый – кто засеял поле?

Первый –зверя кто убил?

 

Кто-то кровью захлебнётся.

Кто-то выживет, вернётся

и солжёт, не поперхнётся:

– Я на брата не ходил.

 

 

 

* * *

 

Пора милосердия кончилась в прошлую полночь.

– Прости и прощай! И платочками стали махать.

«Какая потеря», – вздыхали,

но скоро устали вздыхать

и горе запили, как всякую прочую горечь.

А утром будильник

сиреной под ухом завыл,

и солнце рассвета

привстало

над местом расстрела.

Святая Агапа! Там Родина полем горела,

и струпьями пепла покрылась дорожная пыль.

 

 

 

ОСТАВЬ СЕБЕ

 

Я – убеждение Корана и таинство крещенских вод.

Я – сыть, вспоившая тирана,

подножие и эшафот.

Я – день, венчающийся с ночью, и красноречье немоты.

Я – сон, вперившийся воочию в свои скривлённые черты.

За мной сомнительная слава: ударю – так и жизнь в отлёт,

велю – и мой орёл двуглавый

с двойным усилием клюёт.

Я – жуть игры многоходовой

и побелевшие виски.

Оставь себе, охотник новый, свои калёные тиски.

 

 

 

* * *

 

На плаху высоких воздушных потоков

опущены буйные головы сроков.

Лишь Богу видны эти спины крутые,

упёртые лбы, непокорные выи.

 

А снизу видны облака… облака

 

Века напряглись в ожидании казни.

Но что нам прошедшие эти века!

Мы в небо глядим без особой боязни.

Мы бедственных сроков не знаем пока.

 

 

 

* * *

 

Хорошо тосковать одному,

пить вино и смотреть на луну,

не жалеть, не мечтать, не любить,

никого ни за что не судить.

 

Можно старые письма достать,

можно старые книги листать,

можно вспомнить былую вину

старики не должны никому.

 

 

 

* * *

 

Настанет день, когда и я умру,

землёй укроюсь и захлопнусь книгой,

мой дух – Арахной спрячется в бору,

капустницей взовьётся над кулигой.

А плошку персональную мою

с названьем гордым бабушкиной чашки

на мелкие осколки разобьют

и соберут в лоскут моей рубашки.

 

 

 

ИНОСТРАНКА

 

Бьётся бабочка в горле кумгана...

 

Семён Липкин

 

Никто не мешает ей спать на кушетке

с потрёпанной книжкой в руках,

в прихваченной шпилькой бордовой беретке,

в заштопанных наспех носках.

 

Никто не разбудит узбекской гражданки,

до свету проснётся сама –

ночные дворы выметать на Каштанке,

пока не рассеялась тьма.

 

Не ваша, не наша Расулова Дарья,

достался ей волчий билет,

и можно обидеть, и можно ударить,

у Даши заступника нет.

 

Ей снятся снега золотые Чимгана…

серебряный плеск Акташа...

и белою бабочкой в горле кумгана

потерянно бьётся душа.

 

 

 

* * *

 

Н. А. Бондаренко

 

Только детям и поэтам безрассудство нипочём,

беспричинно веселятся или плачут ни о чём.

 

Познакомятся, сойдутся, жизнь за други отдадут,

за копейку разочтутся, расплюются в пять минут.

 

Что ребёнку, что поэту нет причины взрослым быть.

– Почему они такие? Невозможно объяснить.

 

Вечно к детям и поэтам липнет всякая беда,

остеречься-поберечься не умеют никогда.

 

Любят сабельками биться, любят в куколки играть,

а проигрывать не любят и не любят уступать.

 

Что ребёнку, что поэту нет причины взрослым быть.

– Почему они такие? Невозможно объяснить.

 

Для детей и для поэтов не годится этот свет,

но другого, к сожаленью, света не было и нет.

 

Ах, другого, к сожаленью, света не было и нет!

Версия для печати