Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2014, 48

То, что было нам доверено

Стихи

то, что было нам доверено

*   *   *

 

...И пролился дождик редкий,

Как предсказано – местами,

И украсилась сурепка

Желтоватыми цветами.

 

И, как в Песах богомолки –

За вином и за мацою,

К ней пожаловали пчёлки

За нектаром и пыльцою.

 

И края с такой же травкой

Сотворились из тумана,

Сопряжённые с затравкой

Среднешкольного романа,

 

Что к сюжету привязало

Иудейскую пустыню,

Да ещё и обязало

Молодую героиню

 

Появляться временами

За взаимностью в погоне

Меж библейскими холмами

На янтарном этом фоне.

 

 

 

*   *   *

 

В больничном коридоре

Оркестрик «Автотранса»

Врачует наши хвори

Посредством танцев Брамса,

 

А тем, кто тихо стонет

Иль бредит, умирая,

Внушает мысль о том, что

Они в преддверьи рая.

 

И веет страстью прыткой

И молодостью дерзкой

От музыки австрийской

И удали венгерской.

И можно в чистом поле

Скакать, подняв забрало,

Когда б душа от боли,

Как мышь, не замирала.

 

 

 

*   *   *

 

Не впечатлил. Не показался.

Не убедил. Не победил.

Остервенился. Нализался.

В водоотстойник угодил.

В реанимацию. В палату.

В больничный морг и на погост.

Зажилил долг. Не внёс квартплату.

Подвёл невесту. Вот прохвост!

 

 

 

*   *   *

 

Ни ветерка, лишь нервно вздрагивает

И мелко зыблется овёс

Там, где змея мышонка втягивает

В себя, как мощный пылесос.

 

Теперь ни солнышка сияние,

Ни трав упругость под пятой

Нас убедить не в состоянии,

Что мир спасётся красотой.

 

 

 

НАПУТСТВИЕ

 

Не вздыхай напрасно

И не суетись:

Без тебя прекрасно

Смогут обойтись,

 

Вытерпеть невзгоды,

Выиграть бои

Без твоей заботы,

Без твоей любви.

 

Ну а в кущах райских,

Вне сердечных смут,

И без аусвайса,

Кто ты есть, поймут.

 

Подпоёшь негромко

Ангельской трубе –

И твои потомки

Вспомнят о тебе.

 

 

 

ИЗ ДЕТСТВА

 

Я не видел, как площадь мостят,

И каток не пошёл заливать:

Тётя Настя топила котят,

Потому что – куда их девать?

 

Под стихи про героев труда

И призывы кастрюли лудить

Отправлялись они в никуда,

Тёте Насте дабы угодить.

 

Лишь один до того свою прыть

Не умел ни умерить, ни скрыть,

Что потом только с третьей попытки

Тётя Настя смогла закурить...

 

 

 

РЫНОК

 

Вплывает звон кимвала

В круженье карнавала,

В статичность вернисажа.

Хлопочет зазывала,

Лопочет надувала,

Клокочет распродажа.

 

Водянка у Максуда,

У Хаима простуда,

У Цили катаракта.

В кофейне Розенпуда

Вибрирует посуда

В предчувствии теракта.

 

А ты, стишков кропатель,

Неважный покупатель

Не потому, что злобен, –

На лбу твоём открытом

Написано петитом:

Неплатежеспособен.

 

Тебе не по карману

Приобрести дурману,

Напиться, уколоться.

А то, что вправду может

Помочь и обнадёжить,

Увы, не продаётся.

 

 

 

*   *   *

 

Когда я, самый молодой,

За газированной водой

Гонял для старших и за пивом,

То и не думал, что потом

Бумажным сделаюсь кротом,

Подслеповатым и ленивым.

 

Но, знаясь много лет с людьми,

Смекнул однажды, что они –

Почти что все – меня моложе,

И потому-то им не влом

Порой смотаться за бухлом.

Всё повторяется, похоже.

 

Из мглы, податливой, как воск,

На свет является киоск,

Подпёртый списанным поддоном,

И время тает, как свеча,

И жизнь проносится, бренча

Эмалированным бидоном.

 

 

 

*   *   *

 

Бессребреник бледнолицый,

Романтик длинноволосый.

Стишата кропал. Девицы

Слетались к нему, как осы.

 

Блистательно начинал он,

А кончил весьма печально.

О смерти его узнал я

Лет двадцать спустя, случайно –

Из фразы весьма нейтральной

Одной из его поклонниц,

У коей на кофте сальной

Петровский сверкал червонец.

 

«Зачем?» – я спросил.

                         Размыслив,

Сказала: «Такая мода...»

За партой одною мы с ним

Сидели четыре года

 

И вместе на Днепр ходили,

И в баню, и в цирк. И вчуже

Училку когда любили,

То вечно одну и ту же...

 

 

 

*   *   *

 

В баре два дедка спорили, курили,

Банки две пока не уговорили.

 

Мир сверкал, как страз, и звенел трамваем,

Но на этот раз был неузнаваем.

 

Множились огни, предвещая площадь,

Но не к ней они двигались наощупь –

 

Шли на робкий свет с тайной подоплёкой

Знаков и примет юности далёкой.

 

Чёрная волна двигалась натужно.

Точка. Ни хрена более не нужно.

 

Только бы ничья не настигла жалость.

Да ещё ладья малость задержалась...

 

 

 

*   *   *

 

Был смешливым – стал слезливым,

Перебрался на кровать,

Левантийскую оливу

Стал берёзой называть.

 

Неопасный шизофреник,

Автор формулы простой:

Коль связать не в силах веник,

Пробавляйся красотой.

 

Светит солнце, блеют козы,

А в тени от парника

То ль оливы, то ль берёзы –

Не видать издалека.

 

 

 

*   *   *

 

Спасибо, Ли Бо,

Что прочим слабо

С тобою тягаться,

За прелесть того,

Что из ничего

Умеет слагаться.

Из блеска луны,

И стона струны,

И лепета страсти.

Из веры в строку,

И мне, дураку,

Понятной отчасти...

 

 

 

*   *   *

 

Ненароком написалось:

«Были в юности дружны,

Но с годами оказалось,

Что друг другу не нужны».

 

Написалось ненароком

И отнюдь не в чью-то честь.

Пошутил, а вышло боком:

Хошь не хошь, а так и есть.

 

 

 

*   *   *

 

По свидетельству учёных,

Обмишурился Кручёных

Со своими «дыр бул щыл»,

Этот спился, тот заврался,

Велимир перестарался,

Казимир переборщил.

 

И как следствие – расплата,

За утратою утрата,

Бездна чёрного квадрата,

Мир, разъятый на куски,

Брат войной идёт на брата...

Доигрались, мудаки?!

 

 

 

*   *   *

 

С разной степенью бестактности

Завершаются метания

То на станции Астапово,

То у города Нетания.

 

И досадуем, старея, мы

В Тель-Авиве или Пущино,

Что пространства нам и времени

Недостаточно отпущено.

 

Впрочем – может, и намеренно,

Чтоб растратить не успели мы

То, что было нам доверено

С неопознанными целями,

 

И, на сладенькое падкие,

Погрязая в изобилии,

За корректности нехваткою

Ничего не разлюбили мы.

Версия для печати