Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2014, 48

На ощупь

Стихи

Житьё во временном пространстве

*   *   *

 

Работе должное отдавши, я

тащусь домой, а это значит,

что я до ужаса уставшая,

а после ужаса – тем паче.

 

 

 

*   *   *

 

И стучит по тучам Бог молний посохом,

Закипает море – хочет сварить ухи,

И иду я по воде аки посуху,

И тружусь в ботинках мокрых аки в сухих.

 

 

 

*   *   *

 

С начала времён до скончания века

Мир стоит на трёх человеках,

А каждый из них – на трёх таких же,

А те – ещё, и ещё, и ниже, и ниже...

И одни человеки до самого дна

Друг на друге.

Вот только загвоздка одна:

Ни один не знает из них, что на нём

Держится мир.

Весь.

И ночью, и днём.

 

 

 

*   *   *

 

корабли постоят

и уходят без шапки,

остывают в углу

беспризорные тапки,

завывает метель

люперкальской волчицей:

ты в ответе за тех,

кто придёт приручиться.

 

 

 

*   *   *

 

Интернет включаю, пялюсь в заголовки,

Перелистываю пёстрые картинки...

Мы живём тут хорошо. У нас в кладовке

Снова мыши завелись, грызут ботинки.

 

А вчера ещё сломался телевизор.

Не совсем сломался – светит как-то странно.

В среду Лиза заходила. Помнишь Лизу?

Я сказала, ты ушёл купить сметаны.

 

Тихо дремлет, к животу поджав колено,

Ксерокопия твоя под одеяльцем...

Я недавно гвоздь сама забила в стену:

На один удар по шляпке – два по пальцам.

 

Прочитали Мойдодыра, Айболита,

На полу хромые зайки мокрой кучей.

Заходил бы? Наша дверь всегда открыта,

И под ковриком ключи

На всякий случай.

 

 

 

ЕЩЕ РАЗ ПРО ЛЮБОВЬ

 

Хоть жабы пушисты и белы,

Хоть вымыты шея и уши

В болота не падают стрелы

И в души.

 

А жаба мечтает о принце,

Но принц в своем роде прав, и...

Тут жаба идет на принцип!

И на фиг.

 

Исполнена злости и мести,

Заполнена ей до печёнок

Находит в торговом месте

Девчонок.

 

Не праздной забавы ради,

В отделе помады и туши

Подходит к девчонкам сзади

И душит.

 

 

 

*   *   *

 

Стареем, милая, стареем...

Меняем чаще аватары,

И лента крутится быстрее,

И Новый год какой-то старый...

 

 

 

ВЕРОНИКА

 

Тридцать три, а такой

состарившийся уже и сутулый.

Ишь – разбойник, а грудь

худая, гляди-ка, и впалая,

да и щёк-то нет,

как голые скалы – скулы,

но глаза!

ой, девки, пропала! Пропала я!

За одну б только ночь...

Брось, не дури, Вероника!

У него ни динара нет для тебя,

ни ночи!

И она подошла и отёрла пот и кровь со святого лика.

Отняла тряпицу –

как кистью художника прорисованы очи.

Знала ль ты, что две тысячи лет 

не устанут тебе молиться

и копировать спаса нерукотворного

на образа?

 

Солдаты вернутся с казни, 

будет много работы – думает просто блудница,

просто блудница, влюбившаяся в глаза.

 

 

 

*  *  *

 

ты разрываешь душу в клочья

и разноцветными клочками,

как кучевыми облачками,

раскрашиваешь сумрак ночи.

а люди говорят: «прекрасно!»

а люди говорят: «вы гений!»

и лапа цепкая сомнений

сжимает сердце каждый раз, но

ты снова ждешь, что скажет кто-то:

«не горбись! застегни пальто-то!»

и, вслушиваясь в гул весенний,

ты снова ждёшь

ты ждёшь

напрасно.

 

 

*   *   *

 

Я свернусь тут клубочком, а ты погладь.

И поцелуй тоже.

Говори мне:

«Ты же большая девочка, ты всё сможешь».

Неправда, я маленькая,

просто очень большого роста.

Зачем ты скрывала, мама,

Что взрослыми быть так непросто?

Я б передумала, может, на полпути

Расти.

 

 

 

*   *   *

 

Слышь, Господи, всё забываю спросить,

вспоминаю уже на обратном пути:

Как вот ты, иже на небеси,

решаешь, кого... а кого спасти?

У тебя есть график? Датчик случайных чисел?

Список добрых дел и проступков?

Что тебе видно вообще с твоей заоблaчной выси?

Или у вас там тоже ни дня без стука?

А может, просто нечаянно выпустил вожжи,

и все под откос, как телега старая.

Кто там по списку раньше, а кто там позже...

Я, бывает, тоже приду на работу усталая

и туплю в журнал, не пойму сама я,

что к чему, зачем... Ведь и ты, поди

устаёшь. Не начальство чай, понимаю...

Или все-таки график? Тогда...

зря ты, Господи.

 

 

 

*   *   *

 

Что творится, ты видишь, майн мэйдале[1], видишь?

Папа римский идёт в Яд ва-Шем[2] вспоминать гитлерюгенд.

Нынче незачем новости слушать, добро бы на идиш –

Я ж с Одессы сама, может, слышала, это на юге.

Ну и что же я этим твоим аппаратом услышу?

Мне и слушать всего-то, ты видишь, осталось абисале[3],

Скоро, мэйдале, скоро я съеду под новую крышу,

Под ту крышу, откуда никто никуда уж не выселит.

Шайнэ мэйдале[4], что я услышу твоим аппаратом?

Без таких новостей нам живётся и легче, и проще.

Поживу в тишине. Тихих ангелов в белых халатах

Я узнаю на ощупь.



[1] майн мэйдале (идиш) моя девонька.

[2] Яд ва-Шем расположенный в Иерусалиме национальный мемориал Катастрофы (Холокоста) и героизма.

[3] абисале (идиш) немножко.

[4] шайнэ мейдале (идиш) красивая девонька.

Версия для печати