Опубликовано в журнале:
«Иерусалимский журнал» 2013, №47

Если забуду...

Стихи

Название

 

*   *   *

 

                                                                                     Рите

 

                                              Поедем в Царское Село!

 

                                                                     О. Мандельштам

 

Поехать, что ли, в Царское Село,

Пока туда пути не замело

Сухой листвой, серебряным туманом,

Набором поэтических цитат –

Не то чтоб искажающими взгляд,

Но, так сказать, чреватыми обманом

 

Вполне невинным: например, легко

Июньской белой ночи молоко,

Грот, Эрмитаж, аллеи и куртины

Плюс выше обозначенный туман

Оформить как лирический роман

(Земную жизнь пройдя до половины),

 

В котором автор волен выбирать

Меж правдой и возможностью приврать,

Однако же, к читательской досаде,

Он, больше славы истину любя,

Не станет приукрашивать себя

Красивой позы или пользы ради.

 

Кривить душой не стану. Автор был

Застенчивым и скромным, но любил

Не без взаимности. Деталей груду,

Пусть даже неприличных, сохраню

И поцелуй в кустах не подменю

Катаньем в лодке по Большому пруду.

 

Мы можем увеличить во сто крат

Сентябрьский дождь, октябрьский листопад,

Помножив их на долгую разлуку,

И всё же им не скрыть от взгляда то,

Как на моём расстеленном пальто

Мы познавали взрослую науку.

 

Без ЗАГСов и помолвок. Не беда,

Лишь только это было б навсегда,

Надёжней и верней, чем вклад в сберкассе,

Чем в лотерею призовой билет,

А было нам тогда семнадцать лет,

И были мы ещё в десятом классе.

 

Конечно – едем в Царское Село!

Уже в Иерусалиме рассвело,

Проснулись люди и уснули боги

Воспоминаний и тоски. Ну что ж –

Жизнь просит продолженья. Ты идёшь…

Идёшь – и вдруг застынешь на пороге.

 

И в памяти мгновенно оживут

Осенний парк, заросший ряской пруд,

И поцелуев морок постепенный,

И юношеской страсти неуют

Там было всё, о чём я вспомнил тут…

 

Но это было в той, другой вселенной,

Где нас забыли и уже не ждут.

 

июль 2012

 

 

 

*   *   *

 

Если сможешь представить – представь себе эту беду:

Ветошь старого тела, толпу у небесного склада

Или как через Волгу ходил по сиротскому льду,

Задыхаясь от коклюша, – аж до ворот Волголага.

Рядом с хмурым татарином в красной резине галош,

Мужиком на подшипниках в сказочном кресле военном

И Тарзана с Чапаем представь сквозь тотальную ложь

Кинофильмов и книжек – взросленьем моим постепенным.

 

Если сможешь отметить – отметь каждодневный рояль,

Глинку, Черни с Клименти и рядышком маму на стуле

С офицерским ремнём, что страшнее вредительской пули…

Раз-два-три, раз-два-три… А за пулю хотя бы медаль.

А в придачу к роялю лихой пионерский отряд

Под моим руководством и поиски металлолома,

А помимо всего – написание первого тома

Неизбежных стихов… Неизбежных, тебе говорят!

 

Если сможешь забыть – позабудь сабантуй у стола,

Где Ильич на простенке, как мог, заменял Богоматерь,

И густой самогонки струя из бутылки текла,

Чьей-то пьяной рукой опрокинутой прямо на скатерть.

А в соседней квартире компанию тёртых ребят,

Где мне в вену вкатили какую-то дрянь из аптеки,

А ещё одноклассницу в свадебной робе до пят

Не с тобой, а с другим и, как в старом романе – навеки.

 

Если сможешь запомнить –

                                       запомни, как школьник, подряд:

Волжский лёд в полыньях,

                                   царскосельскую зернь листопада,

Новогодних каникул сухой белоснежный наряд

И в дождливую осень

                                   сырые дворы Ленинграда.

Стихотворцев-друзей непризнанием спаянный круг,

Культпоходы в Прибалтику

                                         в общем, как воздух, вагоне

И, как фото на память – кольцо обнимающих рук

Под прощальный гудок

                                        на почти опустевшем перроне.

 

август 2012

 

 

 

*   *   *

 

Из пачки соль на стол просыпав,

Что, как известно, на беду…

Куда вы, Жеглин и Архипов,

Как сговорясь, в одном году?

 

Земля, песок, щебёнки малость,

Слепая даль из-под руки.

Она к вам тихо подбиралась,

Петля невидимой реки,

 

Что век за веком, не мелея,

Несёт неспешную волну.

Лицом трагически белея,

В свой срок я тоже утону.

 

Былого не возненавидя,

Не ссорясь с будущим в быту,

В дешёвом (секонд хенд) прикиде,

С железной фиксою во рту.

 

Семье и миру став обузой,

Отмерю свой последний шаг

С беспечно-пьяноватой Музой

И книжной пылью на ушах.

 

Туда, где ждут за поворотом,

Реки перекрывая рёв,

Охапкин, Генделев – и кто там? –

Галибин, Иру, Шишмарёв.

 

Успеть бы только наглядеться,

Налюбоваться наяву…

Ау, нерадостное детство.

Шальная молодость, ау!

 

август 2012

 

 

 

*   *   *

 

Когда я ночью приходил домой,

Случалось так, что все в квартире спали

Мертвецким сном – и дверь не открывали,

Хоть я шумел, как пьяный домовой.

Я по стене влезал на свой балкон,

Второй этаж не пятый, слава Богу,

И, между кирпичами ставя ногу,

Я без опаски поминал закон

Любителя ранета и наук,

И – он был мой хранитель или градус –

Я цели достигал семье на радость,

Хоть появленьем вызывал испуг.

 

Мой опыт покорителя высот

Во взрослой жизни помогал мне мало,

Хотя утёс, где тучка ночевала,

И соблазнял обилием красот.

 

Но как-то так случалось на бегу

От финских скал до пламенной Колхиды,

Что плоские преобладали виды,

Я в памяти их крепче берегу.

 

Ленпетербург, Москва, потом Литва.

Я прорывал границу несвободы,

На что ушли все молодые годы

(И без того у нас шёл год за два,

А то и за три). Как считал Страбон,

Для жизни север вообще не годен.

Тем более когда ты инороден

И, говоря красиво, уязвлён.

 

Цени, поэт, случайности права!

С попутчицей нечаянную близость…

– Молилась ли ты на ночь? – Не молилась.

Слова, слова… Но только ли слова?

Под стук колёс дивана тонкий скрип,

Взгляд на часы при слабом свете спички,

Локомотивов встречных переклички,

Протяжные, как журавлиный крик.

 

Прощай... Потом, на даче, с головой

Я погружался в стройный распорядок

Хозяйственных забот, осенних грядок,

Деревьев жёлто-красный разнобой.

Грохочет ливень в жестяном тазу,

В окне сентябрь, и в комнате нежарко.

Бывает в кайф под лёгкий треск огарка

Взгрустнуть, вздохнуть и уронить слезу.

 

25.02.2013

 

 

 

*   *   *

 

В Петергофе однажды, в году девяносто четвёртом,

В ночь под Новый по старому стилю, под водку и грог,

Я случайно увидел на фото, довольно затёртом,

Старика в филактериях, дувшего в выгнутый рог.

 

«Прадед где-то в Литве, до войны, – объяснился хозяин, –

То ли Каунас, то ли…» Я эти истории знал.

Даже немцы прийти не успели, их местные взяли,

Увели – и убили. Обычный в то время финал.

 

Этот мёртвый старик дул в шофар, новый год отмечая,

В тёплый месяц тишрей, не похожий ничуть на январь.

Тщетно звал я на помощь семейную память, смущая

Тени предков погибших, сквозь дым продираясь и гарь.

 

Не такая уж длинная, думал я, эта дорога –

От тогдашних слепых до сегодняшних зрячих времён.

У живых нет ответа, спросить бы у Господа Бога:

Если всё по Закону – зачем этот страшный Закон?

 

…Был обычный январь. Снегопад барабанил по крышам,

За окном проносились пунктиры автобусных фар.

Город медленно спал,

                             и единственный звук, что был слышен, –

Мёртвый старый еврей дул в шофар,

                                                        дул в шофар,

                                                                      дул в шофар.

 

27. 03. 2013

 

 

 

*   *   *

 

без обид

а прощается аж до семижды семи

вдоль по старому тексту в довольно плохом переводе

где всего и знакомого

разве талита куми

в смысле дева вставай

что конечно противно природе

но имело

как сказано

быть

в наших спорно земных

и небесно уверенных

вроде заката над морем

на полста языков человечьих помимо иных

подтверждённые этим

дословно записанным

горем

дескать встань и иди

а проточная смоет вода

в голубую клоаку

ненужные больше пелены

в неизбежных тисках неожиданного стыда

на глазах онемевшей толпы

 

до сих пор эти стены

вспоминают и помнят

неровную арку ворот

где проход на машбир

на проспекте Георга

ну а дальше

куда повезёт

и когда повезёт

да и фиг ли ловить

возле этого спорного морга

 

20.04.2013                

 

 

 

*   *   *

 

Кутить, геройствовать. Бывать за океаном,

Есть устриц и лангуст, пить скотч и «Абсолют».

Общаться запросто с изгнанником – титаном

Поэзии. Нигде не ждать, когда нальют.

 

Работать на износ за жалкую зарплату,

Мечтать о пенсии, глотать валокордин,

Не позволять себе сверхплановую трату,

Меж съёмных и чужих скитаться до седин.

 

Похоже, Время спит, и только мы проходим.

Где детство в Угличе? Рай Царского Села?

Не замедляя шаг, меж двух несхожих родин

Так жизнь моя пройдёт или уже прошла.

 

Там бедный воздух сер, а здесь горяч и древен.

Там прожил пасынком – и здесь не ко двору.

Засохшей веткой на своём фамильном древе

Я здесь – не важно где: в Хевроне, Беэр-Шеве

Когда-нибудь умру

 

Усталым, видимо, и вряд ли слишком смелым,

Уже не издали глядящим за порог,

Где ждёт нас всех она – костлявая, вся в белом,

Всему на свете знающая срок –

 

Геройству, кутежам, смиряющей работе,

Диковинному сну, где вместе ад и рай,

Хулон, Кацрин, Бат Ям, Хермон в крутом полёте,

Седой Ям а-Тихон* в полуденной дремоте,

Цфат, Иерусалим – и солнце через край!

 

__________________________________

* Ям а-Тихон (иврит) – Средиземное море.

 



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте