Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2013, 47

Стихи разных лет

Перевели с иврита Татьяна Соколовская и Михаил Польский

Стихи разных лет

 

 

 

ПЕСНЯ ДОЖДЛИВОЙ НОЧИ

 

Земля иссохла… Напои её дождём из облаков!

Деревья, что посажены людьми,

не им принадлежат – они Твои.

Из райского ручья их напои

с Твоих высот!

 

Весь воздух мира, вся его природа,

растения, долины и холмы

хотят дождя, в котором повторится

вкус первого дождя в святую ночь

соединенья Евы и Адама.

Мир юности… Мой царь и пастырь!

 

По-разному у птиц и у людей проходит ночь дождя,

У птиц – построенные клювом гнёзда, а у людей – дома…

Что значит ночь в тепле гнезда и в доме,

сложеньем букв изобразить нельзя.

 

Тишь-тишина в гнезде и запах древней тайны,

дождь, дождь ночной, и в доме тишина.

 

 

 

НАД МОГИЛОЙ ВОЗЛЮБЛЕННОЙ

 

Ты здесь, любимая, в могиле, под землёй,

и позвонки, как гроздья винограда,

рассыпаны в земле. Ты здесь, не за морями,

лежишь под камнем. Я над ним стою,

раздавленный, униженный распадом

стареющего тела. Я пришёл.

Я позову тебя по имени, как прежде.

Услышишь ли меня, любимая, в земле?..

 

Так близко, как рука к ребру

и как стена к постели,

но далеко, так далеко, как звуки

умолкших голосов,

как голос твой в тот самый первый вечер,

в саду, в тревожном запахе сирени…

…Звучал так нежно, так призывно,

но до меня ещё не долетал.

 

А ты была, как день, благоуханна,

как поле созревающей пшеницы,

как солнцем напоённые плоды.

и волосы медовые твои –

янтарный лес, в котором свет и тени…

Я помню, ты стояла в белом платье,

под серебристой шёлковой фатой…

Зачем ты умерла, зачем?..

И мы – оставили тебя в могиле гнить,

как пса, закопанного в огороде.

 

И я, и все друзья любимые твои

с тех пор блуждаем в опустевшем мире,

в пространстве без тебя.

И в окруженье жизни лучезарной,

над пропастью меж нами и тобой

вдыхаем жадно, словно дикари,

как звери, стерегущие добычу,

как птицы хищные, твой запах нежный –

благоуханье зреющей пшеницы и аромат плодов.

 

При свете дня мы заняты другим,

но вечером, когда краснеет небо,

терзают душу прежние желанья

и образ твой одушевляет ночь.

 

О, если бы найти твоё отображенье

здесь, в этой жизни, в облике земном,

и воспевать тебя, и Бога славить…

 

Поймёшь ли ты, любимая, в земле,

как мы тебя любили, как желали

в горячей тьме ночной…

 

 

 

ИЗ ЦИКЛА «МИР ЗАБРОШЕННЫХ САДОВ»

 

1

 

О мир заброшенных садов – вселенная в миниатюре!

Тут змеи, скорпионы, сорняки,

гиены по ночам рыдают горько…

Со временем тут выкорчуют пни

и возведут дома. Но это – будет, а пока –

в стволах незримо бродит то, что накопилось.

И каждую весну здесь лопаются почки –

я это чувствую всем телом.

 

Печален мир заброшенных садов,

В нём ароматы увяданья и цветенья, весна и смерть.

От середины дерева до кроны –

скелет, но ближе к полосе земли и к сорнякам,

к крапиве, есть веточки, растущие из смерти

к весне. От них исходит запах скорби.

И если это выразить словами, пересыхает горло.

Деревья мёртвые, и птицы на ветвях.

И первозданное сиянье…

 

О мир заброшенных садов!

Нет, никогда на кладбище людском

картина смерти не бывает так жестока,

как здесь, в тепле, в пьянящем запахе весны.

На каменном надгробье можно

построить голубятню, и могила

уже не будет выглядеть так грустно.

Но только не в заброшенном саду!

Здесь голубятня неуместна…

Пишу – и слёзы на глазах,

и по спине – то жар, то холод…

 

 

2

 

Мама моя и сёстры (на замужних платки из шёлка,

У девушек рыжие косы уложены на затылке)

идут среди мёртвых деревьев на встречу к отцу и зятьям.

Мужчины сюда приходят благословить луну.

Сухие листья шуршат, и слышится шорох крыльев…

 

Тут их никто не встретит, не скажет – входите с миром,

тут среди мёртвых деревьев – змеи и скорпионы,

растут по ложбинам колючки, крапива, дикие травы,

преют сухие листья – листопады минувших лет.

 

Когда мой отец с зятьями танцуют и возглашают:

«Царь Давид существует, жив, существует, жив!» –

в Яффо и в Тель-Авиве к луне вздымается море,

мама моя и сёстры светятся белизной…

Отец и его зятья поднимаются на деревья,

ветви под ними не гнутся – невесомы отец с зятьями,

стоят и смотрят на море, словно печальные птицы.

Но никак не приходят в гавань корабли из западных стран,

чтобы доставить кости с комьями влажной глины,

пропитанной их кровью, как святая земля.

 

Спустились отец с зятьями, ветви не потревожив,

склонились мама и сёстры… Подняли вой шакалы…

 

 

3

 

Не надо вопрошать у мёртвых, почему

встречаются они в заброшенном саду

благословлять луну, когда синеет воздух от мороза

в конце зимы и мёртвые деревья

скорбят и вспоминают лето и дуновение весны.

Она к ним приходила после смерти, в их сны.

Деревья умирали месяцами, без жалости людской,

пытаясь отыскать корнями влагу в земле сухой…

 

На ощупь – эта грусть нежнее шёлка

волос печальных избранницы моей души,

покинувшей меня,

когда я находился в юном теле, подобном скрипке.

И в ночь благословения луны она встаёт из моря

и по серебряной тропе идёт искать живого человека,

одного,

который вышел ей навстречу в смятенье,

в мерцающем сиянье

звезды Венеры, окружённой нимбом золотым.

…Ночная встреча в мире заброшенных садов,

как прежде в садах живых деревьев, летними ночами

когда-то в юности, которой больше нет и никогда не будет,

быть может, сохранится только в скорби

воспоминаний старческого тела…

Разбиты скрипок драгоценные тела, и их не починить…

 

 

 

ДЕНЬ ГИТАРЫ

 

Будет день… Будет ласково петь свою песню гитара,

Бог отец в небесах…Птицы в гнёздах и птицы в сердцах.

По волнам не плывут корабли, и отец остаётся с детьми,

со своими деревьями, с кротким домашним огнём.

Всё, что было в скитаньях, запрятал он в сердце своём,

как запрятаны в сердце земли тайны древнего мира.

Собираются девушки, песни поют, на гитаре играют,

в них сияние, свежесть, цветущих садов аромат.

Будет счастье кому-то, а кто-то и песенкам рад…

 

Будет день… И не будет органа, довольно гитары простой,

потому что далёкие грёзы ушли и мечты достижимы.

Нет больших расстояний, Господь их закрыл пустотой,

крыльев нет, только руки и плечи любимых.

Всюду пенье ручьёв, и на сердце легко.

 

Посох странствий забыт. Кто захочет идти далеко?

 

 

 

ИЗ ЦИКЛА «ЧЕЛОВЕК В БЕЗДНАХ»

 

Мы взывали к Нему из глубин, о ничтожных потерях скорбя,

не умея измерить тоску и печаль в полноте бытия,

не умея понять настоящую ценность вещей,

взвесить боли и скорби – какая из них тяжелей.

Потерявший лишь малую часть или тот, кто лишился всего,

возносили молитвы и жалобы, каждый о горе своём,

тем же голосом скорбным,

одними слезами рыдали, склоняя чело.

 

Мы не знали, какое терпенье и силы нужны для великого горя,

небывалого, непостижимого горя,

и как мало вмещают болота в сравнении с морем.

 

Но ещё воцарится любовь на просторах земли,

и стихи воспоют нашу землю, где мы – короли,

и святые виденья откроются нашим очам,

и слияние тел будет словно Божественный дар,

как слияние Солнца с Луной,

как в раю... Это было давно. Это было дано.

 

Перевела с иврита Татьяна Соколовская

 

 

 

 

ИЗ НАУКИ О ГОСУДАРСТВЕ

 

1.

 

Не силой меча одного, но прови́денья силой

сбывается то, что знаменьем зовут в народе.

От посоха Моисея и меча Навина

до готового к войнам меча Давида

в руках наших, отвыкших от боя, но верных свободе

и гимну Иерусалима.

 

Не одною лишь силою крыльев орёл вознесён,

но стремленью его покоряются выси и дали,

и в пределы заветных мечтаний вторгается он,

достигая пределов желаний.

 

Но, увы, наших всадников кони, ступая устало,

не взошли на Синайскую гору,

не испили воды из Великой реки Авраама,

не приблизились к Нилу-Еору.

 

 

Ибо в кузне войны на времён изломе

нам кузнец-полководец пока не явлен,

властелин раскалённой железной глыбы –

предводитель нашего поколенья.

 

Мы б увидели: вот он раздул горнило,

а в горниле – вода Иордана, Нила,

и Ливан, и Хермон, и Моав с Гиладом.

И поток нефтяной потечёт через землю нашу,

поколенья будущие питая.

 

От потока того разгорится воля

даже немощных духом детей галута.

И сердца молодых, непривычных к пенью,

утоляющих жажду водой болота,

встрепенутся, забьются и вместе грянут

долгожданную песнь о Евфрате, Ниле,

о Дамаске, Моаве и о Хермоне!

 

О услышь, Иордан, как народ изгоев

воспевает союз свой с рекой Евфратом –

с той рекой Великой народ великий.

 

Если на Иордане взойдём лесами,

им не жить – ведь извечные рощи наши

на Евфрате, откуда навеки с нами

наша вера: Господь Един...

 

Мы всё те же и пьём всё из той же чаши:

власть и святость. Одно с другим.

 

 

2

 

Разума приговор:

«Будете жить мечом»,

ибо враги кругом,

жёстко земное лоно.

Всею моею кровью молю Всеблагого:

О, сократи приговор

«будете жить мечом».

 

Пусть, словно лес густой,

что на холмах зелёных,

встанет Израиль Твой,

с гомоном птичьим в кронах,

вечный и молодой!

 

Будете жить мечом,

ибо так надо,

и не видать мечу

конца-края.

Откроет пастух загон,

выведет стадо:

за спиной автомат,

на ремне граната.

Соколом глянет он,

землю обозревая.

 

Будете жить – мечом,

строить, пахать – мечом,

лёгким смычком – мечом –

музыку извлекая.

Думать про жизнь и смерть

будете вы с мечом

будет любовь – с мечом –

благоуханье рая ...

 

Муж и жена – с мечом –

и горяча их кровь,

и потому – с мечом –

нового ждут хасида.

Смех потечёт – с мечом!

Плач потечёт – с мечом!

Песнь расцветёт – с мечом –

псалмом Давида:

 

«Мне обещал Пресвятой,

что возликую ныне:

вот – обустрою Шхем,

долину Суккот измерю,

мне Гилад, и по праву –

Эфраим, и мне Менаше,

Иудея – моя твердыня,

Моав – моих омовений чаша,

Эдом под моей стопой,

Мицраим, со мною пой!»

 

Нас убоятся вскоре

племена Полумесяца –

и успокоятся

под крылом нашим.

Мы свидетели их союзов –

братство суши и моря.

И даже Крест перебесится.

 

Если же бросить меч

мы посмеем

и возжелаем течь

среди тихих мест

речкой тихой,

сдаться и дань платить...

будет лихо:

дани с нас не возьмут:

коварный Крест

Полумесяц на нас натравит,

и нас раздавят,

как филистимлян и кнаанеев.

 

Разума приговор:

«Будете жить мечом».

Сердцем – и день, и ночь,

совестью – днем и ночью...

Взор неусыпный наш

весь объял окоём

мира, что жив воочию

нашим в нем бытиём.

 

Если ж на миг один

взор затуманит сон,

тотчас воспрянет враг –

рядом его засада.

Тотчас восстанет он

на Иордан, Яркон

и вознесёт свой стяг

от Нила до Евфрата,

 

чтоб на Горе пустой

Солнцу служить с Луной.

 

 

3

 

Когда слышим «галут»,

перед нами кошмары встают,

разверзаются души слезами –

унынье и страх,

и трепещет в бессилии разум при слове «галут».

 

Я пришёл и пою,

все со мною поют –

песню мужества, веры и силы из мира неволи.

 

И лежит у судьбы на весах

злое иго мытарства

против доли господства,

владыки законного доли.

И я вижу: свобода и власть тяжелей, чем галут.

Ибо не о телесном заботы гнетут,

но о сущности царства.

 

 

Мне решать, мне судьбу выбирать и полёт направлять,

поднимая сады и леса там, где были болота.

Как ликуют сердца!

Жив народ, обретающий власть

На земле!

В государстве народа!

 

Ну а плач не беда –

это плач на своей борозде,

где сыны от отцов получают Отчизну в наследство!

Где ликуют сердца, где молитвы и песни везде

полной грудью –

от сердца!

 

Только этим деяния наши благословлены.

То итог нашей жизни для мира, семьи и страны.

 

И теперь каждый знает:

 

Убивает наш разум галут.

А Родная Земля возрождает.

 

 

4

 

Ни покоя, ни сна – вот народа великого бремя.

Ведь задача его – успокоить стихию и время:

о чащобах лесных над брегами медлительных вод

размышляет, мечтает, поёт.

 

Не такая судьба у народа, подобного стаду:

лишь трава да вода из ручья – его жизни отрада.

Но великий народ – он рождается с норовом льва.

Это царь!

Над овечьим ручьём не склонится его голова.

Услыхав его глас – Солнце в небе заблеет –

и сомлеет...

 

А в ответ – Глас небесный народам на страх,

и откликнутся эхом пределы Земли,

покорятся ему всех морей корабли.

Враг – во прах.

 

лето 1948

 

Перевёл с иврита Михаил Польский

Версия для печати