Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2013, 47

Новые баллады

Название

 

 

 

БАЛЛАДА О ЖЁЛТОМ ПАКЕТЕ

 

Вестовой был отправлен с особым пакетом;

все они отличались по срочности цветом –

самый срочный был жёлтый. И знал вестовой,

что за срок отвечает своей головой.

 

Вестовой был отправлен из белого штаба:

штаб о флангах полка информирован слабо.

Потому-то и послан был жёлтый пакет,

чтоб немедля в таком же доставить ответ.

 

Мчится конь. Над пожарищем каркают птицы.

Справа виден Хопёр, слева в дымке – Царицын.

Хоть весна, но мужик и не помнит про сев.

И дорога железная рядом совсем.

 

Прёт по ней паровозик по кличке «кукушка»:

три вагона, платформа, там люди и пушка.

Паровозик пыхтит, разгоняя разбег.

На ступеньках вагона сидит человек.

 

Сам защитного цвета на фоне зелёном,

плещет красный флажок над зелёным вагоном.

Трубку курит спокойно – хозяин судьбы!

Чёрный чуб на ветру. Чёрный дым из трубы.

 

Вестовой размышляет: «Составчик-то странный –

видно, важная птица с такою охраной.

Вот бы шлёпнуть его, расстоянье – пустяк!

Только жёлтый пакет… невозможно никак».

 

…Двадцать лет пронесутся. В промёрзлом бараке

управдел наркомата припомнит во мраке

и пропустит в больные тревожные сны

этот солнечный день подзабытой весны –

 

как скакал он утоптанным шляхом прогретым:

конь – красавец-дончак, сумка с жёлтым пакетом,

на спине карабин, в кобуре пистолет…

Эх, когда бы тогда да не жёлтый пакет!

 

Был бы выстрел-другой, и при лёгкой удаче

вся история мира пошла бы иначе!..

Шесть утра. И скупой зарешёченный свет.

И в ночи растворяется жёлтый пакет.

 

 

 

БАЛЛАДА О ФОТОГРАФЕ

 

Фотограф из быткомбината Шрайбер Абрам Наумыч

был старик с пергаментной кожей и трясущимися руками.

Но когда он снимал клиента, исчезала вся его немочь –

он сажал человека в кресло и ходить начинал кругами.

 

Он развешивал отражатели, прицельно сдвигал софиты,

меняя формат и ракурс, сто раз припадал к аппарату,

и, наконец, находил то, что будет потом на фото,

и лишь тогда назначал срок исполненья и плату.

 

В витрине быткомбината выставлялись его работы,

для городка заменяя картинную галерею,

и что-то вроде смеси снисхождения и почёта

жители испытывали к взъерошенному еврею.

 

А он, идя с работы в дом, навсегда осенний,

к лампочке вполнакала, к законопаченным рамам,

вовсе не думал о том, что в портретах – его спасенье,

за полвека привыкнув не прикасаться к шрамам,

 

не прикасаться к памяти, где лагеря и гетто,

где яры и овраги, где душегубки и печи…

Прошелестели полвека, и отдалилось всё это,

но стало предельно ясно, что время, увы, не лечит.

 

Так много было потерь, так мало было отдушин!

Распахнутое общенье – лишь с камерой на треноге.

То ли жизнь беспощадна, то ли он простодушен,

но не спасали его даже мысли о Боге.

 

А утешенье Господне он принял бы, как награду, –

ведь у него не осталось почти никаких иллюзий –

и не затем ли снова припадает он к аппарату,

чтобы себя убедить, что люди – всё-таки люди?

 

 

 

БАЛЛАДА О ПОЕЗДЕ МЕТРО

(МОСКВА, XX ВЕК, ПОЛДЕНЬ)

 

В семидесятые годы закатившегося столетья

несколько раз я слышал странные слухи эти:

поезд метро с «Белорусской» отправился на «Динамо»;

никто и подумать не мог, что с ним приключится драма.

Через три минуты должна была быть остановка,

но нет остановки. Что делать? Вроде кричать неловко,

а поезд идёт, и в туннеле платформ никаких не видно.

Паниковать пока что по этой причине стыдно,

но надо же что-то делать!

Десять минут.

Двенадцать.

Уже и самые выдержанные начали волноваться.

Кто-то рванул стоп-краны – реакция неощутима.

Сверкнули огни слепящие, но поезд пронёсся мимо.

Пятнадцать минут.

И двадцать.

И наконец платформа.

На ней шеренга людей, на них военная форма,

автоматы на шеях, в руках поводки овчарок.

Платформа весьма просторна,

свет на платформе ярок,

и звучит команда из потолочной тарелки:

Всем покинуть вагоны и на выход по стрелке!

 

Толпа мгновенно затихла, лишь одиночные всхлипы

и чей-то охрипший голос: «Вот уж влипли, так влипли!»

И все потянулись на выход, а там наверх эскалатор

такой высоты немыслимой, что ехать на нём страшновато.

А наверху – кабинки, охранники смотрят хмуро,

и всю толпу ожидает личная процедура:

подписка о неразглашенье и полученье билета

от станции Химки в Москву,

и ни одного ответа

на все вопросы людей, их страхи, недоуменье –

как будто в зале царило полное онеменье.

И все поставили подписи, и дальше всю жизнь молчали,

и ничего особенного в секрете не замечали,

словно бы всё происшествие – эта ячейка ада –

было таким естественным, что лучшего и не надо!..

 

 

 

БАЛЛАДА О СКРИПАЧЕ НА КРЫШЕ

 

– Скрипач, на крышу! – Не хочу!

Ну что там делать скрипачу

на скате скользком и опасном?

Давайте я сыграю тут,

и вас на крыльях вознесут

мечты о добром и прекрасном.

 

– А ты забыл, как голодал?

Забыл, как нам надоедал

игрой в подземном переходе?

Тебе придуман был сюжет;

теперь ты сыт, обут, одет –

вот и подумай о народе.

 

– Когда играл я под землёй,

оберегал, хоть был смурной,

я мастерство превыше клада.

А там, на крыше, я зажат,

и руки у меня дрожат,

и не могу стоять, как надо.

 

– У дома собралась толпа;

она глуха, она слепа,

но денежки кладёт исправно.

Давай, на крышу поднимись,

но не смотри всё время вниз,

и будет всё легко и славно.

 

Скрипач по лестнице бредёт.

Он знает, что произойдёт,

где кончится подъём высокий:

со скрипкой и смычком в руках

стоит на крыше, и не страх,

а стыд окрашивает щёки.

 

Но это снизу не видать –

зеваки ждут, что благодать

на них сейчас прольётся сверху.

Шагнуть бы вниз – и все дела!

Но как бы бездна ни звала,

он снова выдержит проверку.

 

Зеваки там, толпа, народ…

Никто из них и не поймёт,

как он Бетховена калечит.

Но это – несколько минут,

и с каждым разом легче тут:

как говорится, время лечит.

 

 

 

БАЛЛАДА О ПРЕМЬЕРЕ ФИЛЬМА

 

Объявлено о премьере новой кинокартины.

Появилась возможность вырваться из рутины,

избавиться хоть на вечер, на три-четыре часа

от верченья постылого беличья колеса.

 

О фильме уже говориличто это особый случай,

что в нём созвездье актёров – и вправду лучших из лучших,

а режиссёр картины воистину знаменит:

трём его фильмам «с полки» был путь на экран открыт!

 

Но это – новая лента, только что с пылу-жару;

в недавние времена ей ждать бы такую же кару,

поэтому автор будет её комментировать сам –

по принципу «снявши голову, не плачут по волосам».

 

Событие не волнует разве что самых отпетых –

на дальних подступах к залу спрашивают о билетах.

А в зале не то что яблоку – вишне негде упасть:

представлены журналисты, культурный бомонд и власть.

 

Но вот пригашены лампы, стол на фоне экрана,

стакан с водой, микрофоны – всё это довольно странно…

Вышел автор картины, сел неспешно за стол

и по-домашнему просто свой разговор повёл.

 

Сначала он шаг за шагом шёл по ходу сюжета,

припоминая то, слегка уточняя это,

потом подключил как будто некое волшебство,

и голоса героев ожили у него.

 

Разворачивал он пейзажи, дороги и панорамы,

дворы – и поля сражений, простые избы – и храмы,

подробно портреты героев, улыбки, носы, усы,

мужество воевавших, чудо женской красы…

 

Два с половиной часа он был на фоне экрана,

нечасто себе позволяя хлебнуть воды из стакана,

и шли по экрану тени то грустно, а то смешно,

и все, кто собрался в зале, ВИДЕЛИ это кино!

 

А он закончил и встал, стеснительно так сутулясь,

и встали все, как будто от наважденья очнулись,

и долго рукоплескали, от зрелища без ума,

и разошлись восвояси, озадаченные весьма…

 

 

 

БАЛЛАДА О ДОМЕ КНИГИ

 

Ночь на улице – точно по классике:

вот фонарь, а вот и аптека…

Я работал в соседнем здании, там большая библиотека.

Весь этаж занимала цокольный,

много книг, и редкостных много;

отвечал я за сохранение и развитие каталога.

 

На втором этаже – издательство,

слева от центрального входа.

Я работал в этом издательстве сорок лет и четыре года.

Был редактором и корректором, иногда оформителем даже;

книги, через меня прошедшие, не задерживались в продаже.

 

А над нами выше, на третьем, под покровом крыши двускатным,

был музей антикварной книги – я служил смотрителем штатным.

Букинисты со мной дружили, антиквары со мной дружили,

поверяли друг другу тайны, и вот так мы полвека жили.

 

Но пока я честно трудился и не делал себе карьеры,

старый дом обветшал изрядно, и нужны серьёзные меры.

И сказали специалисты, осмотрев чердак и подвалы,

что ремонт, весьма запоздалый, будет стоить весьма немало.

 

Что дешевле выстроить заново дом с пространством равновеликим,

где найдётся место издательству

и старинным, и новым книгам,

где и залу для конференций, и концертному место найдётся, –

только вот на время строительства

то, что есть, всё закрыть придётся.

 

Всё закрыли, и дом сломали, а не строят: спонсоры в сваре.

Фонды свезены́ на храненье на окраине в старом ангаре.

Что-то сложено аккуратно, что-то сложено как попало.

Старики, на меня похожие, охраняют, чтоб не пропало.

 

Молодые порой проходят, молчаливо на нас глазея, –

те, что выросли без читальни, без издательства, без музея.

И едва ли они откликнутся, если мы им контакт предложим, –

на одном языке разговариваем,

а понять друг друга не сможем…

 

2012 – 2013

Версия для печати