Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2012, 44

Разве я насмотрелась?

Стихи

Разве я насмотрелась

Елена Аксельрод

РАЗВЕ Я НАСМОТРЕЛАСЬ?

ГЛЯДЯ ИЗ ИЕРУСАЛИМА

 

Памяти Юрия Дружникова

 

В предвечерней рыночной давке

обхожу груды яблок и слив.

Лиловеют, краснеют прилавки,

где ж любимый твой «белый налив»?

 

А в Москве говорливый рынок

побледней, да вот речь ясней,

вразумительней звяканье крынок,

хоть морковка и почерней.

 

Там, напротив, твоя квартира,

толку нет, что подать рукой –

ни тебя, ни этого мира,

как ты рвался уйти в другой!

 

Вот и вырвался, и рванулся

в Калифорнию через Техас,

и ни разу не обернулся –

всё писал, пока взгляд не погас.

 

Десять лет метался, надеясь,

что начнётся иной отсчёт.

Может, имя твоё вспомнит Дэвис

и Москва о тебе вздохнёт.

 

 

 

ТЕЛЬ-АВИВ ЛОНДОН

 

Покуда замкнуты в одном астральном теле,

покуда плещемся в слоящейся купели

мы неделимы, мы птенцы одной планеты

о мисс, о плиз, газеты и буклеты.

Но их земля уже под нашими ногами,

уже британскими нас кормят пирогами.

Двенадцать дней вперёд оплачены бисквиты,

и нужды нет! Мы и без них по горло сыты.

Чужая жизнь, чужая роль, чужая пьеса,

на сцене топчемся, не смысля ни бельмеса,

земная пропасть глубже пропасти воздушной...

Юнцы смеются белозубо, простодушно.

 

 

 

* * *

 

Разве я насмотрелась?

Кто сокрушается: старость.

Кто утешается: зрелость.

Чашку в руках удержать не сумела,

лужица кофе на скатерти белой.

Ладно, не надо, не хлопочи,

видишь, пальма оделась в лучи,

куст бугенвильный краснеет сквозь тую,

(налей себе чашку другую),

фикус щурится в голубизне,

что же ты ходишь, будто во сне,

будто бы мы с тобой постарели.

Нет же, просто не досмотрели.

 

 

 

* * *

 

Кабак, барак или острог

над речкой пасмурно-зелёной,

над перепалкою дорог,

в мой сон короткий занесённой,

ни смысла разобрать, ни слов,

но вижу сторожа и будку –

она закрыта на засов,

а сторож весел не на шутку.

Гараж, шалаш или шатёр

мне примерещились – не знаю.

Проснулась. Между спящих гор

дитя чужое пеленаю.

 

 

 

ВДОГОНКУ

 

И ещё один день отжила, отбыла,

дожидаясь полночных снотворных,

правда, день был какой –

ясноликий, морской,

в гребешках и серёжках узорных.

Вместе с вами вдоль моря я шла босиком,

приминая остывший песок.

Позади бело-красные стулья вверх дном,

каменистых холмов поясок.

Я смотрела на вас из окна своего

сквозь ограду темневшего сада,

да, я видела вас, и уже ничего,

ничего, мне казалось, не надо.

Но душистый свекольник бурлил на огне,

клокотал, точно пена морская,

волны веток носились по тесной стене,

в ночь бессонную не отпуская.

 

 

 

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ

 

Ф.

 

1

 

Стала ворчливой, строптивой,

да некому укрощать.

Хмурые воды залива

тебя научили прощать.

 

Тебе подарил смиренье

эстонский старый рыбак,

его – до поры – терпенье,

его замедленный шаг.

 

Из нашего камнепада

нырнуть бы в ту тишину,

где и прощать не надо,

где я тебя не упрекну.

 

 

2

 

А ты растерян и неловок,

читаешь, путаясь меж строк.

Невнятно утешенья слово,

когда прозрачен потолок

и небо беспощадно близко,

в него вливается окно,

на строчке ни луча, ни блика,

как будто всё завершено.

 

 

 

ИЗ ДЕТСТВА

 

Бело-розовая жимолость,

дождиком умытый вьюн,

под вьюном – скажи на милость

незасыпанный гальюн.

 

Дача с клетчатой терраскою.

Чахлый, узкогорлый пруд

выкрашен ленивой краскою.

Листья бурые плывут.

Плавают меж листьев дачники –

что за отдых без воды?

Прочь, учебники, задачники,

горы зимней ерунды.

 

Выплыли откуда жимолость,

тот колодец, та сосна

и хозяин тот прижимистый –

деревянная цена?

 

Что же было там хорошего –

верно, память коротка.

Промелькнувшей жизни крошево

тонет в мареве песка.

 

 

 

ПОСЛЕ ПОЖАРА

 

Она теряла лицо.

Может быть, это возраст –

штрихов и бороздок хворост?

 

Колонковые кисти дарёные

сохнут приговорённые,

выцветают, плывут акварели,

потускнели глаза, присмирели,

выйти в утренний свет, как напиться,

стайка домиков под черепицей

 

Оглянулась – дым клочковатый

поднимался над крышей покатой,

над её пристанищем стелется.

Вот и она – погорелица.

 

Пусть горит мастерская – не жалко –

холстов ненатянутых свалка.

Всё, что было когда-то лицом,

истлело – и дело с концом…

 

Железной кровати скелет,

приткнуться, накинуть плед,

уставиться молча на стены

цвета жжёной сиены.

Наваждение, призрак, бред –

стоит, как живой, мольберт,

на нём этюд уцелевший.

Откуда на фоне плеши?

Закрасить, вон тюбики горкой.

А после заняться уборкой.

 

 

 

ВМЕСТО РЕЦЕНЗИИ

 

О любви – только с буквы строчной,

о любви – о воде проточной

из ручья, что как в пропасть канул.

Зачем про неё с экрана

крашеными, прописными?..

Смотрим зачем?.. Бог с ними!

 

 

 

* * *

 

И снова вздох чужой покажется своим,

чужая жизнь своей оборотится.

Лишь тем и держимся, на том стоим,

и за соломинку так славно ухватиться.

 

Затянутся силки, едва пристрастный взгляд

тебя в толпе отыщет ненароком.

И вновь – глаза в глаза, и не свернёшь назад

к тем мудрым, к тем бессмысленным урокам.

 

Ирония судьбы – лишь ею мы живём.

Так будем же смешны, так будем старомодны,

кивок, намёк, пустяк доверьем назовём,

и в новых путах мы опять свободны.

 

В легчайшей из бесед судьба мелькнёт,

и вновь благословим внезапное соседство.

Лишь слуху доверять и петь, не зная нот,

забыв, что грамоте учёны с малолетства.

 

 

 

ОЖИДАНИЕ

 

Рифма повисла на карандаше.

Тихо, мой милый, у нас в шалаше.

Нынче безвыходный день выходной.

Сам задыхается зной обложной.

Только бы вечером, ближе к семи,

голос родной услыхать за дверьми.

Версия для печати