Опубликовано в журнале:
«Иерусалимский журнал» 2012, №43

Птичий след

Стихи

Название

Семён Крайтман

птичий след

* * *

 

даже если сумеешь

бежать от тюрьмы-сумы,

подчиниться, устать,

привыкнуть к тюрьме-суме,

над полями бродить, лишь неба касаясь,

травы лишь

зная запах,

захочешь

рвануть от войны-вины,

от чужой жены.

божиться начнёшь, но не...

не уйдёшь, не устанешь, не склонишься, не привыкнешь.

так и будешь с ними

до мёртвых своих зрачков.

так и будешь с войной, виной

да с чужой женой,

с удивлённой судьбою, слушая на закате

в пузырящемся небе

хлюпанье облаков,

длинный звон появившейся ниоткуда сторожевой

звезды

и шелест травы,

похожий на шелест платья.

 

 

 

* * *

 

ну просто мне хотелось о любви.

пускай смешно, пусть с помощью кривых

рисунков, нот...

какая к чёрту лира.

как медиум, обманывая зал,

я умершую юность вызывал,

прося не отличать себя от мира.

а впрочем, мог бы догадаться сам –

осенний дождь, бродящий по лесам,

кирпичный лом в заснеженной канаве,

у берега костёр, на море дрожь,

весь этот нарисованный скулёж,

который я... не больше чем забавен.

внизу обрыв, вверху калашный ряд.

дуреет ветер, мокнет виноград,

судьба есть исключение из правил.

я слышу щебетание дождя:

«оставь надежду, всяк сюда входя...»

оставил, мой родной,

уже оставил.

 

 

 

* * *

 

прохладен был ветер,

прохладен и сладковат.

и костёр мерцал,

как лампочка в сорок ватт

из времён артобстрелов.

над холмом появлялся ряд

дозорных звёзд.

за ними тянулось войско,

пыля и сметая с пути присмиревший мир.

и ветер был сладок.

и костёр в темноте дымил... –

вот вечер, когда я ходил

в пастухах фекойских.

я слушал, как плещет крыльями пустельга.

как шевелятся звери пустыни

и города

на неведомых взморьях мокнут и без следа

исчезают, словно сахар в стакане с чаем.

и смотрел на женщину у костра,

и, к её губам

и глазам прикасаясь,

шептал: «жив Господь твой, Дан,

и жив в Вирсавию путь,

и близок, и нескончаем».

 

 

 

* * *

 

у психолога был неудобный, смешной диван.

кабинет был игрушечной комнаткой три на два.

сам же психолог был... вернее, была, красива,

как и все молодые женщины.

на вопрос:

«как дела твои?»

я

несуразное что-то нёс.

вспоминал, вспоминал, вспоминал...

но она меня раскусила,

догадавшись внезапно, что я не пришёл с войны.

что пропал без вести.

что отчаянный вкус вины

перед жизнью своей –

в каждом слове.

что огорошен

чёрной ночью, мерцающей мраморно в стороне,

говорю всегда о потерянной мной войне,

о морской волне,

о блеске

рассыпанных в ней горошин.

записывай, девочка, в розовый свой блокнот:

«ветер шумит, вечер плывёт, цветёт

георгин за открытыми окнами.

в георгине

копошится пчела.

судьба покидает нас.

и время разматывается, как бинт,

как повязка с ослепших глаз

человека в центре ожоговой хирургии...»

 

 

 

* * *

 

безгрудая девчушка из загот-

конторы

(осень,

девяностый год),

лет двадцати, но замужем.

подруги

шипели ей: «смотри не упусти...

высок, голубоглаз, широк в кости,

электриком у нас на центрифуге.

зарплата, прогрессивка, все дела.

заказы – колбаса и пастила.

на праздники из Яффы мандарины».

 

когда она заморские дары

из тёплой вынимала кожуры,

глядя в окно, на мокрый свет луны,

я удивлялся переливам мира.

луна текла, искрилась и плыла,

уран обогащался, спал Урал.

она, сцепив за головою руки

и не закрыв –

припорошив глаза,

шептала мне...

в счёт будущего зла.

в счёт будущей тоски и смертной скуки...

она была мальчишески худа.

следы от банок, плотно, в два ряда,

гвардейцами, в почётном карауле,

тянулись от лопаток вдоль спины,

по тем местам, где были бы должны,

прорваться крылья.

я смотрел на них

и напевал негромко: «люли, люли».

 

 

 

* * *

 

примерно так:

Одесса, тень,

за столиком

мы с Нелей Леонидовной и с томиком

не помню чьих стихов.

густое солнце

мерцает, как айвовое повидло, и

течёт на плечи Нелли Леонидовны...

 

в тот год она работала по «фронцам»[1].

и я хохмил:

– вот трудности профессии,

к примеру, завтра утром море взбесится

и шторм.

и порт закроют на неделю.

клиента нет...

– бывает, я не гордая.

жизнь не всегда, малыш, валюта твёрдая.

могу и в подворотне, за идею.

 

был летний вечер.

на балконе с фикусом

сидел старик.

котёнок рыжий тыкался

в слепые блики на стекле оконном.

мы пили кофе, стоя под платанами.

«смотрите, Неля, это дом Кирсанова.

смешно сказать, он тоже был Семёном».

потом я стал читать, шурша страницами...

она вздохнула и тряпицей ситцевой

смахнула пот с тайваньской штукатурки,

поправив пальцем завитушку с проседью.

 

в последний раз мы с ней столкнулись осенью

в обветренном дворе одесской дурки,

где голосом, подтёкшим и приглушенным,

я отчего-то звал её Катюшею,

рассказывал о Риме и Вероне.

она шептала:

«как же ты состарился.

мой ласковый, мы больше не расстанемся».

и хлебушек крошила мне с ладони.

 

 

 

* * *

 

a птица не летела, но текла.

и был весенний вечер.

и была

дорога гладкой, словно лист картона.

затягивались дымкою поля,

и в сумерках печальная земля

тянулась на восток от Аскалона.

и там, уткнувшись в облако, она,

как в волнолом влетевшая волна,

корёжилась, сминалась,

выпирая

из сдавленных препятствием глубин.

как исполинский фон Иероним,

саму себя собой приподнимая

и становясь холмом... ещё холмом,

лесами прорастая и потом

в молчащие преображаясь горы,

так застывала,

замирала так

и, наблюдая медленный закат,

темнеющий поддерживала Город.

и птица не летела, но текла,

движением просторного крыла,

уходу солнца розового вторя.

и я смотрел, как остывает свет,

как тонет он.

и тёплый птичий след

сливался с ним

и исчезал за морем.

 

 

 

* * *

 

пожалуйста – смешные чудеса:

смотрите, вот из ящика, куда я

упрячу зайца, выскочит лиса

и, удивлённых зрителей пугая,

плеснётся в воздух стайкой снегирей,

шумя, как всполохнувшее монисто,

и полетит над улицей моей,

над точками холодных фонарей,

склонённых, словно зеркальце дантиста,

и прочь из города...

а там уже зима,

позёмка, пустошь,

ветреное поле,

придавленные, редкие дома,

и снова снег, и дым,

и воля, воля,

по-человечьи воющие псы,

деревьев нацарапанных посадки,

храпящий конь и всадник в рыжей шапке

из выскочившей ранее лисы.

 

 

 

* * *

 

тем временем мой голос опустел.

я говорю, но слов своих не слышу.

их звук, внезапно оказавшись лишним,

ушёл, оставив место пустоте.

так врач от безнадёжного больного

выходит, прикрывая дверь,

ни слова

не проронив.

и время стало тем,

тем временем, где мне отведено

отсутствие.

на чёрно-белом фото

видны слова:

«когда-то», «где-то», «кто-то»,

«невосполнимо» и «не суждено».

и женщина из не моей весны

глядит в хрусталик новенького ФЭДа,

к её плечу льнёт северное небо.

глаза её

полынны и степны...

 

 

 

* * *

 

когда б ты знала,

из какого сора...

 

не тот, знакомый,

а другой, который

к тебе,

к прикосновенью твоему

так горько, невозвратно опоздавший,

на площади рассветной крошит мякиш

в хлопочущую птичью кутерьму.

 

ещё прохладно, муторно.

далёкий,

растерянный, протяжный, одинокий,

курлычет ветер тёмною листвой.

пустой трамвай, стуча дверями, катит.

любовник, позабытый под кроватью,

слезу роняет в тапочек чужой.

 

и исчезает ночь,

остатки ночи.

уже хромает сказочный молочник

по сероватым улицам пустым.

в корявый колокольчик свой колотит.

уже светает.

и «другой» уходит.

и небо расступается за ним.

 

 

 

РЕМЕЙК

 

«родиться бы сто лет назад»

и, никуда не уезжая,

дождаться радостных солдат

и, скорчившись в углу сарая

на мягком земляном полу,

сквозь щель в бревне

за прелым хламом

смотреть, как маму и сестру...

опять сестру и маму, маму,

покуда полковая медь

сигнал не заиграет сбора.

очнуться.

переумереть.

податься в близлежащий город.

жить христа ради,

брать пример

с мальчишек местных,

непохожих

на тех, что знал.

глотая «р»,

окаменелых злить прохожих.

прибиться к мастеру в депо.

при паровозах

жить, кормиться.

ходить с ним в церковь

и потом

похоронить его...

 

жениться

на громкой девушке в платке.

родить болезненного сына.

любить его,

поить малиной,

на позабытом языке

петь колыбельную,

толочь

свои слова, как в ступке краску,

всегда в одну и ту же сказку,

что жили где-то мать и дочь

и мальчик с ними,

дочь была

красавицей, но так уж вышло

хотела замуж, но не вышла

и никого не родила.

 

 

 

* * *

 

над нами ночь.

неведомый зверёк

в нору к себе сухую ветку тянет.

и звёзды можно набирать горстями.

ночь, как потёкший пятнами кулёк,

набитый с верхом крупною малиной.

и Игорёк кричит, валясь на спину:

«ебическая сила, Игорёк!

(он сам себе.

он говорит с собой.

прокуренный, в залысинах, рябой…)

мы умерли, мы в лапах фараона.

...неверный муж и равнодушный сын.

(в его слезах качаются Весы,

Возничий, Лебедь, Южная корона…)

не ссым, военный,

главное, не ссым».



[1] Так в Одессе называли иностранцев.



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте