Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2012, 43

Есть многих птиц заветные места

Стихи

НЕНАСТОЯЩАЯ СТАРУХА‎

Семён Гринберг

Есть многих птиц заветные места

 

* * *

 

Поднявшись на бугор,

Видать не только дальние дома и кипарисы,

Но и соседний двор

В деревьях и цветах,

Где несколько оранжевых рубах

Сцепились за руки, как у Анри Матисса.

 

Сей живописец, истинный француз,

Посколе занялась заря эпохи,

Пошёл служить борцом за мир и за прогресс,

И вышеупомянутый эскиз

Поныне украшает банк Мизрахи.

 

А коли продолжать про горный вид,

То облака висели, как подушки.

– Приметы осени, – заметил мой кузен.

Так, собственно, любой заговорит

При взгляде на сосновые верхушки

И за холмами тающий Ярден.

 

 

 

* * *

 

Под сенью банка и на пятачке травы

Покоился, разглядывая снизу

Строения, цветочные карнизы,

Летучих птиц, которые, увы,

Едва возникнув, тотчас исчезали,

Пустыми оставляя небеса.

Так минул час, а может, два часа,

Когда охранник, выкован из стали,

Издалека похожий на коня,

Приблизился, шагнул через меня,

Нырнул под буквы «ИЦИК И ВИОЛА»

И вынырнул с бутылью кока-кола.

 

 

 

* * *

 

Цветущих веток белая весна,

На босу ногу платье до колена,

«Субару» неудобна и тесна,

И разговоры – важный и простой,

Такси с зелёной надписью «Ромема»

Уходит на постой.

И буквы на домах и воротах усадеб,

Где «КУФ» напоминает «РЦЫ»,

Про всех про нас, кто носит образцы

Одежд для похорон и свадеб.

 

 

 

* * *

 

Позабыто, заброшено в разных местах,

Не узнать, не припомнить к могилкам пути,

Муэдзин и петух окликают впотьмах

По-восточному, как ни крути.

 

То ли байки слагают и тот, и другой,

То ли радио ночью включилось тогда,

Но случись у меня выключатель какой,

Я бы вырубил их навсегда.

 

И простился бы с теми, в плащах КэНэРэ,

Что искали покоя на заднем дворе,

И нашли, и стояли в китайских плащах,

Поместивши, что было, на двух кирпичах.

 

 

 

* * *

 

Дождь пробежал и сгинул сам собой,

Метнулся кот, задравши хвост трубой,

И, как всегда, водицы маловато.

Такой, сказать, засушливый денёк,

И за окошком трепетный флажок

Голубоватый.

 

А вот, когда гуртом или гурьбой,

Живал Иосиф, рыжий и рябой,

Его любили целые полмира.

От Сержа Кирова, поди-ка, с давних пор

Покуривал «Герцоговину Флор»,

А убиенный – папиросы «Ира».

 

Что говорить, лет пятьдесят назад

Клиент табачной фабрики «Дукат»

К десятку сигарет из рыжей пачки,

Слегка помедлив, присовокупил

Флакон так называемых чернил,

Добавив два червонца из заначки.

 

 

 

* * *

 

Есть многих птиц заветные места,

Куда они летят, Россию покидая,

Всё гуси-лебеди от края и до края,

Я стал считать и досчитал до ста.

 

Про это же рассказывал сосед,

Который был земляк и мой, и этих уток,

Мы жили, где Почтамт и Чистые пруды,

И было нам тогда ещё совсем немного лет.

Хлебнувши газированной воды,

Я пил её в любое время суток.

 

 

 

* * *

 

«Цветы, деревья, белые дома,

Одетые иерусалимским камнем, –

Вот, собственно, и всё, что я запомнил.

А наверху то солнце, то луна».

 

Так объяснял знакомый человек,

Обряженный в зелёную рубашку.

Он говорил, и двигался кадык,

Глаза моргали, уши на макушке,

И кружка полная была с моей впритык.

 

А осень поменяла свой убор,

И получилось, что на самом деле

Год миновал, и птицы прилетели,

И ветер по ночам расстреливал в упор

И разгонял останки бугенвилий

По нашей Элияу Меридор.

 

 

 

* * *

 

Крутые луковки, ночные фонари,

Останови-ка возле перехода,

И плащ, и зонтик – всё-таки погода,

Неровен час – промокнешь изнутри.

 

На стороне, где дождик побежал,

Уже закапало с ресницы на ресницу,

И манекен напоминал жар-птицу,

Похожую на глянцевый журнал.

 

И вся витрина этого орла

Светилась, будто музыка какая.

Повсюду темь и тишина глухая,

А в этом месте музыка была.

 

 

 

* * *

 

Лет двадцать с лишним минуло уже,

Как прямо от метро и электричек

Привычные явились типажи.

За это время, что ни расскажи,

Иерусалимлянок слепили из москвичек.

Своими оказались и мужи.

 

Вошедший господин, не без дурных привычек,

Значительную мину сохраня,

Бока охлопал в поисках огня,

Нашёл-таки, извлёк коробку спичек,

И закурил, и сел возле меня.

 

Он не расспрашивал, и я не отвечал,

Мы были в тишине и созерцанье,

Вне всякой похвалы и порицанья

И как бы соблюдая ритуал.

 

 

 

* * *

 

Сам интерьер слегка в восточном стиле –

Изогнутый клинок, как месяц на стене,

Скатёрка, на которой ели-пили,

Два стаканá, бутылка каберне,

Экран компьютера, покрытый слоем пыли,

И фото мальчика в очках или пенсне,

Ещё нет месяца которого убили.

 

И всё же поломали тишину.

В один момент. Совсем легко и просто –

Сказали про Ливанскую войну,

Про Колыму, коснулись Холокоста.

И дальше получилось как всегда –

Прошлись по временам и осудили нравы

Под перезвон, катившийся с моста

Со странным именем Сантьяго Калатравы.

 

 

 

* * *

 

«Всё это множество событий –

И кто сидел, и кто сажал –

Внутри компьютера ищите», –

Сказал, взошед, профессионал.

 

И продолжал: «На этом сайте –

Неважно, профиль или фас,

А был ли мальчик? – вот вопрос!

И глаз с экрана не спускайте».

 

Тогда в программе «Поздний час»

Была Кристина Орбакайте.

 

Её изысканный альбом

Крутили без конца и края,

Да и оливы за окном

Кружились, не переставая.

 

 

 

* * *

 

День миновал, и всё переменилось,

Враз ожили цветные письмена.

На свет и темь откликнулась луна

И снизошла, как Божецкая милость.

 

Промеж людей, машин, дерев и прочих пятен,

Читаемые сзаду наперёд,

Сквозят останки слов [1]הכי טובות,

Смысл коих остаётся непонятен.

 

 

 

* * *

 

Удивительно было в вечернем саду.

Где плакучие ивы склонились к пруду

И в воде полоскалась луна,

Под аршинными буквами «СЛАВА ТРУДУ!»

Двое пьяных разделись у всех на виду

И сидели с бутылкой вина.

 

То ли праздник тогда приключился какой,

То ли пили мы все наравне,

Но братья́ми казались и тот, и другой

В той не в меру любезной стране.

 

И чего не хватало в родной стороне?

До семи был открыт магазин,

И Высоцкий бренчал на единой струне,

И поддатые девы бродили одне,

И во тьме не орал муэдзин…

 

 

 

* * *

 

Вечерней улицей, теряющей цвета,

Ещё не спящей, но уже печальной,

Где возле полицейского поста

Не тополь – кипарис пирамидальный,

Прохожих освещают машинально

Автобусы – ночные поезда.

 

За пустырём клубящихся кустов

Подъезды и бегущая ограда,

Над коей пена яблочного сада,

Свечение неведомых плодов,

Ветвей, теней, чуть не исчадий ада.

 

Не выхватил, извлёк из темноты

Черты лица, слова из разговора –

Осколки отходящей суеты,

И ветерок, лихой об эту пору,

Помешивает падшие листы.



[1] самые лучшие (иврит) – произносится примерно как ахи товот.

Версия для печати