Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2012, 43

Говори спасибо

Стихи

Говори спасибо

Анатолий Добрович

ГОВОРИ СПАСИБО

* * *

 

Здесь, на острове Явь, орденов не дают.

Кто слабей, на того надевают хомут.

Здесь о том разговор, образован ли вор,

получает ли киллер медали за слалом,

поставщик наркоты – записался ли в хор,

управляемый регентом-бисексуалом.

Уйму лет я живу. Хоть везло не во всём,

я на острове Явь – как на озере Сон.

Я с большими умами на общей волне.

Я напрягся: мол, истину не провороньте…

Не иначе по почкам не додали мне

на базаре, в вагоне, в глухой подворотне.

 

 

 

ХУДОЖНИК ВОЛКОВ

 

Художник Волков Е. Е.

И что дают в Интернете нам?

Ну, в группе: снимался с Репиным.

Ну, ссылка в чьей-то статье.

 

И имени-то не вытрясти.

Евгений? Егор? Евграф?

Вот жизнь в тени знаменитостей,

и кисти небуйный нрав.

 

Держала слава за пасынка,

И всё-таки через век

вытаскивают из запасника

пленительный «Первый снег».

 

Становится даль темней.

Поляны листвой забросаны.

Лишь запах морозных дней

уже обозначен в осени.

 

И свежестью пронзены

сиротство лесов, распутица

и знание: что-то сбудется –

потом, через век зимы.

 

Вот так. Покончишь с набросками,

допишешь холст, отойдёшь:

«Хорош ли пейзаж-то, Господи?»

И слышен ответ: «Хорош».

 

Спокойствием мощи подлинной

засел в моей голове

делившийся грустью с родиной

художник Волков Е. Е.

 

 

 

* * *

 

А не хватало мне в друзьях

интеллигентного японца:

светился б мир в моих глазах

сквозь рисовые волоконца.

И не хватало таиландки,

чтоб извлекала из меня

без болтовни и без вина

мои телесные таланты.

И не хватает мне в стране

еврея-энциклопедиста,

чтоб пил со мною наравне,

но не пьянел, а заводился.

И чтоб, откинув прядь со лба,

на спорый темп и выпев звучный

по-русски бровь бы выгибал

напарник по пиле двуручной.

 

 

 

* * *

 

Мы уходим. Провожайте. До двери в прихожей.

Что за ней – соображайте, но как можно позже. 

А пока ищите славы. Денег. Наслаждений.

Различайте: сильный – слабый. Заурядность – гений. 

Не болейте. Отдыхайте. По-над волнами порхайте.

Разлетайтесь в вебе,

словно птицы в небе.

 

Пойте музыку, в которой мы уже не тянем…

Нам ли быть для вас опорой, инопланетяне? 

Что ни слово, что ни делай, всё выходит «анти».

Так и ждёшь оторопело: «Не учите. Дайте». 

Нате. Спите без тревоги.

Срок придёт – и вас проводят.

И услышите в финале от родного внука:

«Бабка с дедом, вы нам лгали, жизнь другая штука».

 

 

 

* * *

 

Виктору Кагану

 

Вот нам Вайоминг, Огайо. Изреэльская долина.

Левый ряд, судьба другая. А печаль неодолима.

Будто слов не досказали. Не ушли, а отбежали.

С лицами, как на вокзале. С голосом, как на пожаре.

Пусть кистям мешает узел и программы не исправишь.

Мы себя перезагрузим и коснёмся жёлтых клавиш.

Вдруг заплещется сюита трель и звон любви прошедшей.

И схоронят прах пиита в глинозёме русской речи.

 

 

 

* * *

 

Живут и мрут колонии немые –

леса без просек.

Как эпидемия, анонимия

миллиарды косит.

Колышутся, колышутся кораллы

в белковом супе.

Изобретают сеймы и хуралы 

подачу сути.

 

Бессмыслица всего невыносимей.

За стратой страта

передает и впитывает имя:

шута ли, ката.

А всем другим, чья доля неприметность,

блаженства ради –

отдельный бог, отечество и этнос

да пост в засаде.

 

 

 

* * *

 

В своем далёком далеке,

увы, любезные собратья,

мы мордой в русском языке,

как пьяный нувориш в салате.

Под марш (писал его еврей)

вполне торжественно идём мы,

равняясь, как на мавзолей,

на дорогие идиомы.

И отвергая местный вздор,

и становясь всечеловеком,

к евреям, как вчера к узбекам,

приковываем русский взор.

 

 

 

* * *

 

Над речкой по имени Ворскла,

над речкой по имени Мцна

и без моего стихотворства,

как звёзды, взойдут имена…

 

 

 

* * *

 

Знал бы я, вступая в пионеры,

что в две тысячи каком-то там году

без семьи, без родины, без веры

в гроб сойду.

Люди в кипах, право, не милей

остальных… Теперь все кошки серы.

Приближаюсь к окончанью дней:

без семьи, без родины, без веры.

 

 

 

* * *

 

Поток сознания, сознание потока.

Славянской вышивки рукав и перегар.

Меня во сне полузаросшею протокой

ещё выносит к живописным берегам.

 

Плыть в косяке с природным чувством глуби.

Не размышляя, чуять норд и вест…

Я нахожу себя аквариумным гуппи.

Вот выплеснути кошка съест.

 

 

 

* * *

 

Я рассчитывал в детстве на славу.

Бог упас не исполнил мечту:

зауряден и робок по складу,

я пропал бы на ярком свету.

Лишь забившись в себя, я услышал

свой же голос как явную весть.

Я ни к людям, ни в люди не вышел,

и тогда мне открылось: я есть.

Некой особи скромного ранга

не досталось похвал и банкнот.

Но стихам придавалась огранка!

Повертите. И что-то сверкнёт.

 

 

 

* * *

 

Несравненное «вскользь»:

как скольженье в проходке по наледи

эпизод регулярного бодрого шага.

Вы матрос молодой, вы студент

и куда-то там валите.

За спиною казарма, столовка, общага.

То, что вскользь, это, собственно, суть,

но поставят то юнгой, то вахтенным.

Мир предстанет макетом:

бинокли-то перевернули.

Я любил вас, но вскользь.

А к тельняшке в бушлате распахнутом

подлетают уже

из пристрелянных шмайсеров пули.

 

 

 

* * *

 

Алексею Зубову

 

Я России не напросился

ни в поэты, ни в сыновья.

Корневое мое российство –

звуковой набор соловья.

А ещё во мне от России –

перед тесным застенком страх.

Ощущаю потребность в шири,

в инородцах и говорах.

Мне случилось плавать по Лене,

и в ночи, в грозовой сезон,

я увидел в одно мгновенье

девять молний со всех сторон!

 

 

 

* * *

 

Ты уже не столь минорна, хоть способна кинуть в дрожь.

Ты близка уже как норма, против нормы не попрёшь.

 

Не предвидится событий. Отменен сигнал «На старт».

Всё, ребята. Не грустите. (А они и не грустят.)

 

Снаряжаешься в могилу, словно в баню, с узелком:

две мочалки, веник, мыло, сетка с воблой и пивком.

 

Наконец, приходит ясность: в зеркалах не ты: портрет.

Чья-то жизнь такая частность, что её для прочих нет.

 

Долгий век что аспарагус: ешь и ешь, а тот же вкус.

Всё, ребята. Постараюсь не прибавить вам обуз.

 

 

 

* * *

 

Из шести миллиардов существ моего вида

мне теперь достаточно одного, кто считает меня поэтом:

себя самого.

Я бы мог написать на себя блистательную рецензию,

но зачем? я и так её знаю.

Я был поэтом в меру отпущенного мне дара.

Отпустили не так уж много, и всё-таки,

давно перейдя рубеж подражаний,

я разглядываю свои стихи

с любопытством: выдумал сам!

 

 

 

* * *

 

Вот красавица; за нею ходил

полк влюблённых, не добившись успеха.

Ей ли дело до того, кто любил

и от нелюбви её съехал 

то ль из города, то ли с ума,

то ли с жизнью покончил счёты.

Выбирала по себе она сама.

А кого – не наши заботы.

 

Её сердце как смерча глаз.

Так она себя ограждала.

А кого там Господь не спас,

вихрь унёс – ей и дела мало.

Ну, припомнит кого из их числа

(тоже, дескать, душа живая),

сожалея о нём она не зла!

но с минуту погрустив забывая.

 

«Было много поразительных дней»,

ты сказал бы, если б спросила.

Ты бледнел от восторга перед ней.

Ты любил. Говори спасибо.

 

Версия для печати