Опубликовано в журнале:
«Иерусалимский журнал» 2012, №42

Натюрморт, пейзаж…

Стихи

Название

Никольский

Натюрморт, пейзаж…

* * *

 

Сяду в кафе сбоку, буду считать женщин и загибать пальцы,

всё хорошо, только женщин вокруг много, пальцев, увы, меньше,

можно считать в столбик или сменить топик, славные здесь цацы…

Можно запить пивом, чтобы в костях кальций... или пойти к гейше.

Буду писать письма, и назовусь Стивом, и кулаки стисну,

стану ругать власти и говорить «здрасьте»… Кто это был Пельше?

Верно, был всех краше! Как он потом умер? Что-то я всё кисну…

Надо включить ящик и поискать юмор или купить соку…

Или скажу «сорри»… или пойду к морю, сяду в кафе сбоку…

 

 

 

* * *

 

Выходят охотиться за подругами,

улыбаются лицами угреватыми,

глядят глубоко посаженными и выпуклыми,

идут с напряжёнными агрегатами.

Не продохнуть от ругани.

Они не хотят, у которых выплаканы,

и таких, у которых плоские,

им нужны милосские, полногрудые,

с выкупленной квартирою и с гримаскою,

плечи с полоской незагорелою,

дебелые, как молочницы амстердамские…

Ночью киоски встают шпалерою

и скрывают от глаз, как они орудуют

за рекламами табачными, горнолыжными…

Думу думают только-вчера-подстриженными –

что одни лишь красотки спасают от горя в старости,

и чем сочней они, чем поджаристей,

чем упорнее защищаются…

Настойчивей наводнения или овода…

С пойманными подругами белокожими,

с грузом, с добычею возвращаются

и сами стараются быть похожими

на томакруза из грима и целлулоида.

 

 

 

* * *

 

Он думает, что, упрятав в сейф и запомнив код,

вещь потом можно продать или завещать,

что, за язык засев и потратив год,

на нём можно заверещать.

Он думает, если надеть часы – узнаешь, который час,

что амфетамин победит печаль,

что склонить весы может любой из нас

(он нас, видимо, не встречал).

Он думает, что может женщиной обладать,

хотя его волосы начали облетать

и кожа стала приобретать

бледный оттенок старости и бессилья,

он говорит, что с собой в состоянии совладать

(а самого всегда пустяки бесили).

Говорит, что один и пять будет ровно шесть,

что вместо Карпат можно запросто ехать в Крым,

что можно выпить стакан воды, не утратив честь,

говорит, говорят (а мы так не говорим).

Он верит, что столица Америки – Вашингтон,

что в кармане есть у него для метро жетон,

он едет в метро, не жалея о прожитом.

 

 

 

НОВЫЕ ОЧКИ ДЛЯ ДАЛЬНОЗОРКИХ

 

Наденешь очки, увидишь лоснящийся матерьял,

и когда это твид свои качества потерял?

Раньше пиджак отворял, теперь закрывает двери,

даже если ты при галстуке и портфеле.

(И когда это ты свои качества потерял?

Раньше за рыжей приударял

и за блондинкой тоже приударял.)

Наденешь очки, увидишь взаправду и наяву

снящийся лист берёзовый, прилепленный к рукаву,

тёмные волосы, пот и седые корни,

глаза, которые заботятся о прокорме,

у еле держащейся на плаву.

Ты увидишь пластик, розовый, как коралл,

который по бросовой какие-то проходимцы...

А ты думал, что это и есть коралл,

что это и есть квартира, жена, роман,

настоящие и дорогие, джинсы,

что ты в результате всё-таки дохромал –

а это были просто плохие линзы.

 

 

 

* * *

 

Хочешь нарисовать натюрморт, пейзаж,

но всегда выходит автопортрет

человека, кому необходим массаж,

кто недостаточно вылечен и прогрет

грелкой и кто ведет

список болезней, задолженностей, обид,

кто хочет счастья, любимую, антидот,

аспирин... кто на публике пыжится и сопит,

кто дома опять будет скулить и ныть,

соберет воедино мысли, а получится автомат,

пулемет, аммонит, фейерверк, парад...

Кто превращает стихотворенье в ряд

существительных и теряет нить.

 

 

 

* * *

 

Пока держащий штурвал их вояжа не оборвал –

дрожащие пассажиры спускаются на бульвар,

чтобы свет их пощекотал и пообливал,

снабдил витамином D.

После сидят на скамье, на пристани, на воде

и едят салат с витамином Е,

звонят семье, планируют побывать,

где никто ещё не бывал,

планируют выпивать,

как мало кто выпивал.

Ну и пусть сидят, зеленеют, как хлорофилл,

слушают «Хорошо темперированный клавир»,

пусть мечтают о десятичасовом спанье,

пусть говорят, что кефир желудок оздоровил,

пока никто их не подловил на чуши и на вранье,

покуда главный из заправил им счета не предъявил.

 

 

 

* * *

 

Жить одному (одной) в абсолютно пустом (пустой) доме (квартире).

– А если вдвоём? – Эка куда хватили...

К небу глаза подниму, там голубой настой, там голубая...

Любой (любая), если может – скажет: «Постой, постой...»

Однако необходимо именно с той (именно с тем)...

Но столько рвов и валов (столько канав и стен),

что он (она) живёт (живёт)

не тут и не здесь.

К тому же болит спина (болит пищевод),

вот и вся история (и рассказ этот тоже – весь).

 

 

 

ПОРТРЕТ АГНЕССЫ СОРЕЛЬ КИСТИ ФУКЕ

 

Агнесса Сорель умерла, и король стремительно постарел,

посерел лицом, замок Лош отсырел от слёз,

форель не плещет в ручье возле чайных роз.

А народ ещё до её рождения озверел,

отбился от пастырей, и ему что протоиерей,

что поганый жид – безразлично. Ему скорей

за едой, а потом на хоккей или на футбол,

у народа дела и дарвиновский отбор.

Народ живёт и живёт, хоть не корми его или режь,

чешет живот и плешь.

У него высокий и низкий гемоглобин,

карабинеры ищут гашиш у него в бачке,

он у работодателя на крючке,

и глаза народа красные, как рубин.

Агнесса Сорель – это женщина с голою левой грудью,

её отравили ртутью,

некрасивые женщины до сих пор её вспоминают с жутью.

Она была мастерица выкидывать номера,

теперь она умерла.

 

 

 

Посттравматическое стрессовое расстройство

 

Их головы бриты, как у бритоголовых.

У них повара воруют еду в столовых

и приезжают домой с большою

сумкой, заполненною лапшою.

Их служебных собак зовут Шариком или Рексом,

в праздник солдат поливают водой святою,

а еще они то называют сексом,

за что у нас наказывают статьёю.

 

Они возвращаются – нету вполне здоровых,

выделяются между парней дворовых

не тем, что стреляли и убивали,

а тем, что в супере не бывали,

Их теперь обманет любой мошенник,

Медаль – медалью, а вкусного не едали,

не крутили по выходным педали

и романов не читали и не крутили,

были сосредоточены на тротиле,

на патронах и на мишенях,

на вещах, которые вводят в ступор

нас, свободно ходящих в супер.

 

 

 

* * *

 

Здесь почти никого заточкой не протыкают

и жизнь человека через куртку не протекает,

а, выспавшись после вчерашней дури,

вчерашней бури,

выживший стучит по клавиатуре

и, выходные свои оплакав,

подготавливает презентации (или как их?).

И я свое тело к этой пристани пришвартую,

к пристани спокойной и не искрящей,

ежедневной, субботней, потом воскресной.

Где держать сигару? В руке? Во рту ли?

Объясните, я не курящий...

Не курящий и сам не местный.

 

 

 

ЭНИГМА

 

Тот, кто, желая изменить сюжет,

в оранжевый садится EasyJet,

чья жизнь как мёд,

кто никогда не ел гнилой ботвы

и не сбегал в Израиль от братвы –

тот не поймёт!

 

И тот, кто голодал и не летал,

кто (подтверждая Марксов «Капитал»)

был необут.

Перед любым тянувшийся во фрунт,

тот, чья диета – это лиха фунт

и соли пуд –

 

хотя б и был он мудрым, как змея,

он ничего

не разберёт: ведь это жизнь моя,

а не его.



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте