Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2012, 42

Отчасти

Стихи

Отчасти

Михаил Яснов

ОТЧАСТИ

* * *

 

Под говорок еврейского квартала,

где мир звучит гортанно и картаво,

 

под говорок цыганского квартала,

где всё на свете речь перемешала,

 

под говорок арабского квартала –

его-то нам как раз и не хватало! –

 

проходит жизнь под этот говорок,

порою смерть пуская на порог:

 

смерть безъязыка, но в любом квартале

её всегда и всюду понимали,

 

и перед ней склоняет микрофон

синхронный переводчик при ООН.

 

 

 

* * *

 

Всё, что было желанным, становится жёваным –

забивает гортань отцветающий пух.

И когда пожелают красавицу в жёны вам,

поглядите вокруг на окрестных старух.

 

Я и сам из породы набивших оскомину,

не другим – так себе, не в себе – так в другом,

и в попытках прожить эту жизнь по-достойному

забиваю гортань, как пустующий дом.

 

 

 

* * *

 

Покуда свято место не пустует,

не отдадим историю векам.

Россия спит. Германия бастует.

Пол-Франции сидит по кабакам.

 

Я пил, как все, – но был мой тост нестоящ.

Кричал, как все, – но не ступал за грань.

А сон страны, рождающий чудовищ,

проник мне в жабры и забил гортань.

 

 

 

НЕМЕЦКОЕ КЛАДБИЩЕ В ТОЙЛЕ. ЭСТОНИЯ

 

На могилах алфавита

дремлют буквы и растенья.

Спят кресты, надгробья, плиты,

спят неведомые тени.

 

Им теперь куда спокойней

под травой, уже несмятой,

тем, кого блазнили бойней

бесноватый и усатый.

 

Спят обугленные трубки,

дремлет прах – письмо ли, карта,

а под ними спят обрубки

давних войн Петра и Карла,

 

а под ними – просто бездна,

вся засыпана костями,

а под ними всё безвестно,

прах да прах – черпай горстями.

 

Нет земли – одна могила,

все мы здесь родня и гости…

 

А кому-то хватит силы

стать травинкой на погосте.

 

 

 

* * *

 

Сначала немного вина,

потом разговоры о главном –

и эта шальная волна

весь ужас приносит стремглав нам.

 

Ты плачешь, ты губы кривишь,

горишь, как горит целлулоид.

Каких небывалых кровищ

душе эта музыка стоит?

 

И всё: не дышать и не жить,

и лишь в неизбежности лютой

губами лицо осушить,

как древнюю чашу с цикутой.

 

И больше не слушать, не сметь,

но слиться друг с другом, как паззлы,

покуда любовь, словно смерть,

готовит последние спазмы.

 

 

 

* * *

 

Один доживает до старости,

другой умирает в юности.

Остались одни печалести,

а были одни сумбурности.

 

А были одни весёлости,

но вот ведь как обернулось:

старость на дикой скорости

переехала юность.

 

Подите теперь проверьте:

юности нет, как не было,

а старость до самой смерти

платит за эти небыли.

 

 

 

* * *

 

О как мне доставалось!

О как меня вело!..

Страсть переходит в старость

посредством буквы О.

 

Ну что нам буквы дали,

зачем они дались?

Молчи, от них подале

скрывайся и таись.

 

 

 

ИЗ ДЕТСТВА

 

Ко мне старичок подошёл у дверей.

Спросил:

– Ты еврейчик?

Я тоже еврей!..

И грустный какой-то, неловкий,

погладил меня по головке.

 

За что, не пойму, он меня пожалел,

чужой старичок с бородою, как мел,

и в шляпе с большими полями –

живущий на пятом, над нами?

 

Я вышел из дома. Скамейки. Цветник.

Но шёл старичок, приподняв воротник,

и, словно споткнуться боялся,

всё время к стене прижимался.

 

 

* * *

 

Ну и досталась родня:

хлещут вино, как коня,

с гиком и посвистом! Я не

тот, что иные цыгане.

 

Сяду, в себя углублён,

тихо возьму поллитровку,

к рюмке подвешу лимон,

словно над дверью подковку.

 

 

 

* * *

 

Я не видел Берестова грустным –

я запомнил Берестова устным,

с песенкой да байкою о том,

как Чуковский спорил с Маршаком.

 

Что даётся детскому поэту?

Если повёзет – запомнить эту

заповедь, важней иных наук,

что в стихах всего дороже звук.

 

От того и не был он печален,

этот звонкий голос дяди Валин,

тенорок, переходящий в смех,

звук держал – за них, за нас, за всех!

 

 

 

* * *

 

Между временем и временем застрянув,

я внезапно ощущаю всей судьбой

сладкий запах облетающих платанов,

словно зябкую облатку под губой.

 

Ствол звенит, как будто сделан из металла,

и восходит ломкий шорох от земли:

то ли осень эти листья разметала,

то ли птицы их на крыльях разнесли.

 

И останутся у ветра на примете

эти символы привычной новизны:

изваяния лесного Джакометти –

корневища, утолщения, узлы.

 

Всё живое, всё действительно живое,

облетаю, улетаю и живу,

как ребёнок, зарываюсь головою,

зарываюсь в невозвратную листву.

 

 

* * *

 

Девочка, не знающая жалости

к телу, созидателю наград,

не кружись без удержу, пожалуйста,

не садись так бойко на канат.

 

Эти ножки, жаждущие зрелости, –

ты им не противься, не перечь.

Станешь ли, при всей своей умелости,

узеньких держательницей плеч?

 

Нет, не выйдет! Слишком ноша тяжкая

для таких напористых, как ты.

Вот и бьёшься безымянной пташкою

о тупые прутья пустоты.

 

 

 

* * *

 

Считаю поутру жучков и паучков,

пока окрестный мир туманами застелен.

Горошек разбросав, трещит поэт Стручков.

В античном забытьи цветёт поэт Камелин.

 

Я фауной объят и флорой окружен,

ещё б живой воды – хоть капельку, хоть слово…

Но Рейн сошёл с ума – кричит: «Я – Донн! Я – Дон…»

И, русло изменив, спешит на зов Азова.

 

 

 

* * *

 

Что было предназначено,

назначено не мне.

Жизнь, начатая начерно,

кончается вчерне.

 

Рассыпались тетради, чьи

страницы – размело,

и только ты, не глядючи,

случилась набело.

 

Разобранные волосы,

в глазах темным-темно,

и снегом, словно с полюса,

лицо заметено,

 

расстёгнутые пуговки,

приспущенный чулок…

Нет, ни единой буковки

я б изменить не мог!

 

 

 

ЗАКЛИНАНИЕ

 

Усни на моём плече посреди зимы,

которую так давно торопили мы,

чтоб снег невидимкой сделал укромный дом –

усни поскорей, я счастлив твоим теплом.

 

Усни на моём плече посреди страны,

в которой мы все заложники той шпаны,

что напрочь забыла про детскую боль и грусть –

усни поскорей, я так за тебя боюсь.

 

Усни на моём плече посреди беды,

в которой мы так бесславны и так тверды,

что только вдвоём сумеем её прожить –

усни поскорей, нам утром опять тужить.

 

Усни на моём плече посреди любви,

которой так мало надо: одной любви,

любви при одной звезде, при одной свече –

усни поскорей, усни на моём плече.

 

 

 

* * *

 

Про древний Родос всё наврали карты,

но камень солон, а песок горяч,

и так ветрит, что если не Икар ты –

то крылья отстегни и тут же спрячь.

 

Куда лететь, куда нам плыть? Не знаю.

Всё это происходит не со мной.

Но жизнь прочна, как ниточка сквозная

между воздушным змеем и землёй.

 

 

 

* * *

 

Время отлежится, точно силос,

всё удобрит горечью своей.

Вдруг ты позвонишь мне, как грозилась,

и возникнешь около дверей?

 

Брошусь ли навстречу, расцелую,

сердцем чуя прожитый провал,

или разгляжу в тебе другую,

ту, что до сих пор ещё не знал?

 

И в преддверье будущей удачи –

или неудачи, кто решит? –

я сейчас сижу один и плачу,

как ребёнок, горько и навзрыд.

 

 

* * *

 

Ну кто ещё решится на такое?

Пожалуй, только мы с тобой рискнём:

тебе чуть-чуть любви, а мне – покоя,

а воля остается за окном.

 

Я выгляну, а там, внизу, отчасти

распутица, отчасти – гололёд.

А впрочем, разговор идет о счастье.

– О чём, о чём?

– О том, что снег идёт.

 

 

 

* * *

 

Плоть отчасти, отчасти – душа,

что из нашего прошлого выйдет?

Оттого-то и жизнь хороша,

что границ между ними не видит.

 

Я невольно часы тороплю

и дневные мешаю с ночными.

Оттого-то тебя и люблю,

что не вижу границ между ними.

 

 

 

* * *

 

О чём кричите вы, старинные чернила?

Разлука – сблизила, а близость – разлучила.

Тоскою выцветшей заполнена тетрадь.

Разлука – сблизила. Но слов не разобрать.

 

А вот машинопись, уже давно слепая,

здесь жмутся буквы, друг на друга наступая,

и так издёрган шрифт, и так его знобит...

Разлука – сблизила. Но дальше текст забит.

 

А ты, мой верный друг, заложник лёгких клавиш,

какому будущему тень от нас оставишь?

Разлука – сблизила. Так в чём же тут беда?

А близость – разлучи...

Всё стерто навсегда.

Версия для печати