Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2012, 42

Длиною в одно сомнение

Стихи

стихи

Мария Фаликман

Длиною в одно сомнение

* * *

 

Всю осень хочется тянуть строку.

Тянуть строку, пока хватает вдоха.

Выходит плохо.

 

Затюканной кукушкой на суку

взамен буколики или эклоги

роняешь слоги.

 

Роняешь слоги, словно клён листву, и думаешь себе: пока живу,

за слогом слог, по капле, по стежку однажды всё же вытяну строку,

часы нанизывая, дни листая, где пятая стопа – там и шестая,

а вдруг не рухнет, навесным мостом дотянется до рифмы, а потом

до первых заморозков, до снегов, до отпечатанных в снегу шагов,

до заметающей следы метели, до оттепели...

Да и в самом деле,

кого интересуют эти сроки?

Но рвутся строки.

 

 

 

* * *

 

От белого снега до чёрного снега не больше недели.

От чёрного снега до черной земли дуновенье циклона.

А дальше до зелени без промедления дни полетели,

а дальше черемуха, дальше сирень, и в пол-улицы крона

у старого клёна, а что нам до клёна, когда до каштана

от силы неделя, но дни, словно дворники в полуподвале,

толкутся на месте, бранятся, и голубь им вторит гортанно,

достанешь печенья ему из кармана – заметит едва ли.

 

Среди зацелованных этим циклоном в почёте беспечность,

в ходу неприкаянная простота, беспардонное счастье.

А дальше, как в детстве, когда так мучительно рвутся беречь нас,

чуть-чуть заиграешься, сразу – смотри, дотемна возвращайся.

И ты возвращаешься. Морось внезапная сыплется с неба.

Отвергнута голубем, в недрах кармана крошится галета.

И вновь мимо зелени до тополиного белого снега.

До белого снега, до чёрной земли, до зелёного лета.

 

 

 

* * *

 

Mарине Бородицкой

 

По одуванчикам и тополям мой город лето отмерять привык.

Среди канализационных ям хромает ямб, ломает свой язык

о говор города, об имена его замкадовских колоний, где

дыханьем автотрасс опалена трава и пух не плавает в воде.

В колониях нечасты тополя. Ликуй, аллергик. Выселенец, плачь.

Но так же в одуванчиках земля, и так же к вечеру асфальт горяч,

и день упруг, и вместе веселей, вдыхая гарь и выдыхая гарь,

от одуванчиков до тополей по лету путь прокладывать, как встарь.

 

Сдувать пушинки с выцветших ресниц, искать качели в вымерших дворах.

Летящим ввысь и падающим ниц один и тот же вдалбливали страх

перед полётом. Помню как вчера. Мы шли во двор на голубом глазу,

и каждый вечер посреди двора качели пели. Мир летел внизу.

В многоголосье их читался Бах, томился слух, захватывало дух,

на одуванчиковых головах раскачивался тополиный пух,

раскачивался город, плыл июнь, летело лето, где оно теперь.

Теперь ступай себе. И трижды плюнь через плечо, когда закроешь дверь.

 

 

ПЕТЕРБУРГСКИЙ НОКТЮРН

 

(без Александровского сада)

 

К. К.

 

В Таврическом саду под липой,

в Измайловском – опять под липой.

А вы ноктюрн сыграть смогли бы?

И мы ноктюрн сыграть смогли бы.

Но мы ноктюрн играть не станем,

теперь не время для ноктюрна,

хоть мы играем со стараньем

и, говорят, весьма недурно,

но нынче утро, нынче солнце,

и в водостоках слишком сухо,

над нами облако несётся,

свистит себе, не застя слуха,

а мы – к ступеням Эрмитажа,

а вы – куда-нибудь поближе.

Мы встретимся? Не знаю даже.

Мы встретимся. Я вас увижу

в Таврическом саду под дубом,

в Измайловском и всяких прочих.

Кивнув скульптурам большегубым,

стремительные, словно почерк

излишне рьяного юнкора,

дойдём до самых до окраин.

Но верю: мы вернёмся скоро,

и мы ноктюрн ещё сыграем.

И засверкает эта вера

как новенькая фоторамка

вокруг Румянцевского сквера,

вокруг Михайловского замка,

и с набережной хлынет воздух,

и взмоет в небо зонтик чей-то.

А вот и дождь. Зарница. Отзвук.

Пора, пожалуй.

Где там флейта?

 

 

 

* * *

 

Ночью город раскачивается не потому, что ветер,

Не потому, что его евреи молятся по ночам.

И даже не потому, что кто-то кого-то приветил,

Вновь задавая работы акушерам и прочим врачам.

 

Город точат сомнения, точно вода из краника,

И если мы невзначай заворочаемся во сне,

Он начинает раскачиваться почище, чем ванька-встанька,

Особенно в полнолуние, особенно по весне.

 

Городу сносит крыши, крыши летят и качаются,

Стены сносит правительство – чего им стоять без крыш?

Так вот и получается, что города кончаются,

Стоит лишь усомниться, засомневаться лишь.

 

Так начинаются люди, со всем своим эрго и когито,

Быть им или не быть, ломать или не ломать.

И начинают раскачиваться, и проелозят сколько-то,

Прежде чем приспособятся подушку во сне обнимать.

 

Но, отучившись ворочаться более или менее,

Всё равно не минуешь, сколько себя ни мурыжь,

Пути от рене до ваньки длиною в одно сомнение,

Через разрушенный город, под стаей порхающих крыш.

 

 

 

* * *

 

Попав под этот снегопад, припомню тот.

Небесный свод над головой и тусклый свет

пятиэтажных типовых московских сот,

пустыми окнами глядевших нам вослед.

Залеплен снегом от макушки и до пят,

шагал под снегом запоздалый пешеход.

Быть может, с небом он поспорить был и рад,

да только с небом спорь, не спорь – один исход.

Один итог, один и тот же липкий снег,

обрубок тополя – и тот как будто сник.

А с неба хлопьями валил двадцатый век

на тех, кто мечен им. И ты – один из них.

И ты, не сняв его шинели, вышел вон.

Его метелью заметён, его не сдал.

А снег валил, валил, валил со всех сторон,

и век на лавочку бессильно оседал.

Но даже в самых безысходных зимних снах

тебе не виделась такою смена вех,

тебя не сковывал такой дурацкий страх,

что он, двадцатый, уходя, засыплет всех.

Засыплет снегом, а не пеплом и песком,

в ином столетии желая всяких благ,

а дальше пользуй кипятком, ползи ползком,

над снежной крепостью вздымай свой белый флаг.

А снегопад стирал следы, глаза слепил.

И спал мальчонка на четвертом этаже,

который крепость эту снежную cлепил.

Да только он про снегопад забыл уже.

 

 

 

* * *

 

Как чайник, по вечерам гудит голова. С утра мельтешат

снежинки в оконной раме. Поди ещё отыщи своего волхва,

который к тебе решится прийти с дарами. Поди догадайся,

что он имел в виду, даря тебе небо-чашу, луну-камею,

твердя у дверей: куда ж я такой войду, вы лучше дары

возьмите, а я не смею. И ты на него глядишь, распахнув

глаза, и он на тебя, и как-то мрачнеет сразу. Сказал же

пастух: над домом висит гроза. Так нет бы прислушаться,

что ли, к его рассказу.

 

И вот он глядит и видит, что дело швах. Но он ведь не скажет,

он не за тем явился, и плащ его не за тем протёрся

на швах, и дым в ночи не за тем над кострами вился.

Но дело швах, это ясно, как ни крути. А он-то считал,

отметится – и обратно. И вот безмятежные две недели пути

тускнеют неотвратимо и безотрадно. А он всё стоит,

скрывая в душе разлад, кукушка в часах прилежно печали

множит, тоскуют жёны его, и пустеет сад, а он тут с тобой

застрял и уйти не может.

 

Но всё же уйдёт. И будет идти, пока твои всего ничего

и его полвека не станут точкой, не видной издалека,

монеткою, что зажмёт в кулаке калека. Он думает: ладно,

я свой век доживу, но если и правда время наступит вскоре,

где каждому полагается по волхву, то боже их упаси

от таких историй.

 

 

 

* * *

 

В городе евангелиста Марка,

в соборе евангелиста Луки,

неожиданно выросшем

средь каналов и переулков,

было пусто.

 

Воскресная месса уже закончилась,

но что органисту до окончания мессы,

он играл себе и играл

во славу Святого Луки,

и Святого Марка,

и того,

кто восславлен обоими,

и во славу

Духа, который пронёсся над этими водами

в первый из дней,

осеняя место,

где возведут собор во имя Луки,

где поставят на сваях город

апостола Марка,

куда приплывут в корзине

святые мощи,

как близнецы из совсем другого сюжета.

 

Толкая по трубам

затхлый воздух кампо и калле

и соседнего гетто,

где такие же кампо и калле,

находя на ощупь педали,

переключая регистры,

он исполнил финал,

и ещё один,

и ещё.

И умолк.

И снова коснулся клавиш.

Мол, не споткнись, дружок, выходя к каналу.

 

 

 

* * *

 

Камень с дырочкой, но не сквозной,

недоделанный куриный бог,

не морочь меня своей казной,

пёстрой россыпью у самых ног.

 

Наклоняйся, мол, ищи, смотри,

выбирай любой, пока светло:

хочешь – этот, с искоркой внутри,

хочешь – тот, прозрачный, как стекло.

 

Выбирай, покуда выбор есть,

солнце сядет – сгинут без следа

искорка, внезапная, как весть,

и тростник, и камни, и вода.

 

Свет янтарный, предзакатный свет.

Гул морской, начало всех начал.

У меня к тебе вопросов нет,

ты мне ничего не обещал.

 

Ты и сам пока что не насквозь,

значит, и меня бы не сберёг.

Но найдёшь тебя – попробуй брось,

бог береговой, куриный бог.

 

Даже и не бог ещё, а так,

чей-то недосмотр и недочёт,

медный грошик, ломаный пятак,

сквозь который боль не утечёт.

 

Утекает солнце в облака,

горизонты снова не ясны,

но не переводится пока

в сумке мелочь из твоей казны.

Версия для печати