Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2012, 41

Букет невесты

Рассказ

Букет невесты

Виктория Райхер

Букет невесты

С давней любовью, Танечке и Сереже

 

1

 

– Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, беленькая козочка с колокольчиком стоит…

 

Ленка зевает. У нее клонится голова и глаза закрыты, но она все еще не спит. Лиля вяжет, спицы не слушаются и выскальзывают из рук. Уже совсем темно.

– Козочка поедет на рынок, привезет тебе орехи, орехи и изюм…

– Зюу-у-ум… отзывается Ленка, открывая глаза. – Зю-у-ум…

– Спи, Леночка, спи, Лиля гладит влажный Ленкин лоб. Ленка часто и сильно потеет, ночью приходится переодевать. А спит она плохо, чуть ее тронешь – просыпается и скандалит. Попробуй переодень незаметно во сне такую большую девочку.

– Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, беленькая козочка несет тебе халвы…

– …вы-ы-ы, подвывает Ленка.

Это она поёт. Когда Ленка поёт слишком громко, в стенку стучат соседи. Люди с хорошим слухом, они как будто ждут, пока Ленка закричит или просто что-нибудь громко скажет, и сразу приходят противными голосами: «А не отдать ли вам девочку в интернат?» Спасибо за «девочку». В первый раз пришли с фразой «кто вам разрешил держать дома опасного инвалида». Лиля тогда вызвала милицию, сразу. Чтобы милиция разбиралась, кто тут опасный инвалид.

 

– Беленькая козочка принесет тебе орехи, орехи и изюм…

– Зю-у-у-ум…

 

Ни под какую другую песню Ленка не соглашается засыпать. Она и под эту плохо засыпает, врач велел поить ее успокоительным на ночь, но Лиля не поит: еще чего, ребенку успокоительное давать. Ничего, помычит немножко и заснет. Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, эту песенку Лиле бабушка пела на ночь. Бабушка пела ее на идише, там были какие-то рифмы, но Лиля не знает идиша и плохо помнит песню. Её козочка просто ходит на базар и приносит оттуда все, что приходит в голову. Когда Ленка только родилась, бабушка была еще жива. Она пела маленькой Ленке про беленькую козочку. Сначала Лиля злилась – зачем ребенку песня на незнакомом языке? Потом привыкла. А потом и бабушка умерла.

 

– Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, она пойдет на рынок и принесет тебе вареников…

– Вввыыы… подпевает Ленка. Она уже почти спит. Лиля откладывает спицы.

– Козочка пойдет на рынок, она принесет тебе сладкий сон…

 

За стеной раздаются негромкие женские стоны: соседи спать легли. Сын у них учится за границей, дочь замужем, никто им не мешает. Женский стон становится громче и выше. Лиля отходит от Ленки и начинает стелить свой диван. Ленке соседские стоны совсем не мешают, она от них ни разу не просыпалась. Соседка стонет очень ритмично, а Ленка любит ритмичные звуки. Например, ей нравится бить кулаком по столу.

 

– Под кроваткой Янкеле, шепчет Лиля сама себе, раздеваясь, беленькая козочка… Она пойдет на базар и принесет тебе орехов… орехов и халвы…

 

 

*   *   *

 

На набережной дул сильный ветер, и у какой-то невесты сорвало длиннющую фату и унесло на воду. Соня её пожалела: бедная невеста, сколько времени, наверное, выбирала. У самой Сони не было никакой фаты. Она была в белой блузке и синей юбке, юбку мама перешила ей из своей еще для выпускного. «Ну точно на экзамен», восхитился Санька, когда увидел, как она оделась. Схватил на руки и потащил вниз с четвертого этажа. Тащил и напевал: «На экзамен, на экзамен».

 

– Поставь меня, вот же псих! – отбивалась Соня.

От смеха у нее не получалось четко выговаривать слова.

– Что-что? – возмущался Санька. – Оставь меня для всех? Для кого это «для всех»? Смотри, до ЗАГСа понесу, если вырываться не перестанешь!

– Надорвешься, смеялась Соня, ЗАГС далеко!

– Да чего там далекого, отмахивался Санька, я тебе сейчас под ближайшим кустом устрою… ЗАГС…

 

Они остановились перед выходом из подъезда и стали целоваться – до тех пор пока в подъезд не вошла соседка, тетя Наташа. Увидела Соню в белой кофточке, Саньку в белой рубашке, расплылась с умилением:

– Ой, Сонечка! Расписываться идете?

– Идем, веско согласился Санька.

Поправил волосы и застегнул Соне верхнюю пуговицу на блузке.

– А что же ты, деточка, без цветочков? – присмотрелась тетя Наташа. Нехорошо без цветочков, Сонечка, примета плохая!

Соня на секунду растерялась. Они с Санькой как-то не подумали про цветы.

 

– Мы не верим в приметы, мы математики! – сообщил Санька, снова взвалил Соню на руки и строго обратился к ней: – А ты не вырывайся. Слышишь, что говорят – примета плохая!

– Я не верю в приметы! – у Сони уже слезы текли от смеха. – Я математик!

– Разве бывают женщины-математики? удивился Санька. Они с Соней учились на одном факультете. – Никогда не встречал…

 

Когда они, наконец, вышли из подъезда, надо было уже бежать. К счастью, автобус подошел почти сразу. В автобусе было только одно свободное место, и на него уселся Саня, пристроив Соню к себе на колени.

 

– Санька,  Сонина щека стала теплой от солнца, бьющего в окно, Сань, я цветочков хочу…

– Нарвем, пообещал Санька, посылая обаятельную улыбку тонкогубой старушке, с неодобрением глядящей на голые Сонины ноги. – В лес поедем и нарвем. Ландышей. Хочешь ландышей?

– Да нет же, Сань! – Соня тормошила его за воротник, оттягивая от переглядывания со старушкой. – Какие ландыши в июле? Я букет хочу! Букет невесты!

– Нарвем букетов невесты, легко согласился Саня. – Только увидим клумбу с букетами невесты  и сразу же нарвем.

Он спрыгнул с автобусных ступенек, подхватил Соню. Донес до ЗАГСа и только там опустил на землю.

 

– Ненормальный, бормотала Соня, отряхивая юбку. В автобусе к синей ткани прилип какой-то белый пух. – Сань, я вся грязная, смотри!

– Дома мы тебя разденем, – пообещал Санька. – И помоем. Будешь чистая.

И вдруг на них обрушился вопль.

– Рубинштейн! Рубинштейн!

По шоссе, не разбирая дороги, к Саньке мчался, раскинув руки, какой-то парень. Мчался, радостно голося и подпрыгивая на ходу.

– Рубинштейн, Сашка! Я еду мимо, смотрю – и правда ты! Ты сегодня что, тоже женишься, да?

– Женюсь, подтвердил Санька, пожимая парню руку. – А почему «тоже»? Я вроде в первый раз женюсь.

– Так и я! – просиял парень, продолжая подпрыгивать. – У меня невеста знаешь какая? Мы с ней расписались с утра!

– Поздравляю, сказала Соня.

Парень всем корпусом обернулся к ней.

– Здравствуйте, вы меня извините, пожалуйста, что я так набросился, я просто его давно не видел и очень обрадовался. Надо же, думаю, Рубинштейн тоже женится, во дела. Я и не знал.

– Такие новости надо знать, Санька подмигнул Соне. – Мы уже сто лет собирались.

Жениться они решили три месяца назад. Санька сказал: «Сонь, а чего это мы с тобой до сих пор не женаты?», и Соня тоже удивилась – правда, чего? Пошли в тот же день, подали заявление, назначили регистрацию. Потом, в автобусе, вспомнили, что Санька забыл родителям сообщить.

 

– Подождите! – еще раз подпрыгнул парень. – Подождите секундочку, я сейчас!

Он убежал так же стремительно, как появился.

– Сань, это кто?

Саньку вечно находили какие-то люди и сообщали, что он их лучший друг.

– Так это же Андрюха Вишневецкий! Ты не помнишь? Мы с ним статью писали в прошлом году, он у нас дома как-то был.

 

У них «дома», в съемной комнате размером с книжный шкаф, успело перебывать столько народу, что Соне было трудно запомнить всех. Но она старалась.

– Андрюха, повторила она. – Вишневецкий. Я поняла.

Парень тем временем появился снова. В руке он держал роскошный белый букет.

– Вот! – Андрей поклонился, вручая Соне цветы. – Это вам. Поздравляю! И тебя, Сашка, ты молодец! Живи сто лет!

И Андрей Вишневецкий исчез, испарился, оставив после себя только шелково-белый букет в руках у Сони.

 

Букет показался Соне какой-то редкой игрушкой. Кроме живых цветов и шелковых листьев, в букете были жемчужинки, бусинки и, кажется, даже маленький колокольчик. Соня таких букетов не видела никогда.

– Санька… она рассматривала букет. – Санька, это что???

– Букет невесты, Саня небрежно махнул вслед Андрею, одновременно прощаясь с ним и объясняя происхождение букета. – Ты же просила? Ну вот. Владей. И пошли уже, пожалуйста, жениться, а то там все переженятся раньше нас.

– Санька, где он достал такое чудо?

– Кого? Невесту? Ну, добыл себе где-то среди знакомых, должны же и остальные на ком-то жениться, если ты уже занята…

 

Белая блузка окончательно порвалась через четыре года, когда бережливая Соня в пятый раз перешивала кружевной воротничок. Синяя юбка куда-то делась, на свидетельство о браке Санька в день пятилетия свадьбы умудрился поставить винное пятно. А белый букет, с засушенными цветами и чуть пожелтевшим шелком, Соня хранила в папиросной бумаге в платяном шкафу. И через пятнадцать лет, отмахиваясь от Санькиных насмешек, упаковала в их небольшой багаж и привезла с собой в Израиль.

 

 

*   *   *

 

– Сонюша, я чуть не забыл, в одной руке Саня держал бутерброд, а другой застегивал пуговицы на рубашке. – В пятницу у нас будут гости. Машка Сурикова привезет подругу, какую-то Лилю из Москвы.

– Надолго? – Соня только что вышла из душа и теперь причесывалась перед зеркалом, глядя на отражение мужа рядом с собой.

– Дня на два. Машка говорит, у этой Лили дочка больная, инвалид, из-за нее Лиля лет тридцать никуда не выезжала. И теперь Машка вытащила ее развеяться ненадолго. Они в выходные хотят по северу погулять.

– Ладно, кивнула Соня, погуляем. А на ночь я им в маленькой комнате постелю, в большой лягут дети.

– Они приедут? – обрадовался Саня. – Витька вроде говорил, на этой неделе не выйдет.

– Да? А я забыла. Ну, значит, на следующей. Будут Ханиталь в море купать.

Саня хмыкнул.

– Слыхали уже, как Ханиталь купается в море. Вся Хайфа слыхала.

Соня смахнула хлебные крошки с воротника его рубашки.

– Не надо, Сань, она боится. Она еще маленькая. Не все рождаются с жабрами, как ты.

– У меня нет жабр, возразил Саня. – Я просто умею побороть свои страхи.

Саня откусил от бутерброда, оставил его на краю раковины и спустился вниз, на кухню. Соня подхватила бутерброд, тоже откусила от него и спустилась следом.

– Нет у тебя никаких страхов. И не было никогда.

 

 

*   *   *

 

Лиля долго не решалась ехать. Ее уговаривали все – и соседка, согласная за небольшие деньги неделю пожить вместе с Ленкой, и подруга Машка, уехавшая десять лет назад и все эти годы славшая фотографии: вот, Лиля, Мертвое море, а вот – Стена плача в Иерусалиме, а вот Средиземное море и Тель-Авив, а вот Эйлат, там кораллы приезжай ты хоть в декабре, упрямая Вишневецкая, искупаемся в море, ты когда-нибудь купалась в море в декабре? А в марте?

 

Лиля не купалась. Она и летом-то купалась в море последний раз лет семь назад. Ленке тогда выделили от какой-то благотворительной организации путевку в спецсанаторий, и Лиля поехала с ней.

 

Море Ленке нравилось. Она садилась у кромки воды, в шипящую белую пену, и брызгала водой себе на колени. Лиля лежала рядом читала книги, чистила фрукты, перебирала ракушки. Иногда уходила поплавать. Плавала она хорошо, могла далеко заплыть, но не заплывала: боялась не услышать, если Ленка начнет кричать. Хотя Ленка никогда не кричала на море. Она вообще становилась гораздо спокойнее возле воды, настолько, что Лиля даже думала – бросить все к черту, уехать жить в этот маленький город, найти какую-нибудь работу, пусть Ленка купается с мая по октябрь. Но останавливала зима. В Москве у Лили были подруги, было кого, если что, попросить присмотреть за Ленкой, в Москве был Андрей. Была устойчивая работа, с которой вряд ли уволят, Лиля там тридцать лет. В Москве квартира – маленькая, но своя. Куда тут уедешь.

 

Они с Андреем в первые годы, до рождения Ленки, много путешествовали. Ходили на байдарках, спали в спальниках под елками, занимались любовью между скал. Потом дозанимались. Андрей сказал как-то в сердцах, незадолго до ухода – лучше бы у нас просто не было детей. Лиля не хотела бы жить без Ленки, но самой Ленке жилось слишком нелегко. Из-за этого Лиля временами чувствовала себя виноватой получалось, она как бы заставляет Ленку быть.

 

Андрей ревновал: «Чего ты с ней возишься без конца?». Лиля пыталась что-то ему объяснять, он не понимал, они ругались. Потом мирились, но Лиля продолжала проводить все время с Ленкой, Андрей опять закипал, и все начиналось сначала. Он любил Лилю, и Лиля любила его, но семья у них вышла неудачная, не такая, как надо. И все из-за букета. Нельзя было отдавать тот букет.

 

Андрей тогда увидел кого-то возле ЗАГСА, не того, где они только что расписались, другого, по пути. Остановил машину, выскочил чуть ли не на ходу, убежал куда-то, а потом вдруг прибежал обратно и потребовал:

– Лилька, дай цветы!

Лиля дала. Андрей умчался вместе с букетом, а через две минуты вернулся уже без него.

– Лилечка, ты не представляешь, кого я встретил! Сашку Рубинштейна, нашу институтскую звезду! Он абсолютный гений, мы с ним как-то статью писали – он все сечет, совершенно все! И тоже сегодня женится. Только у него невеста совсем невзрачная, не то что ты.

Андрей с удовольствием оглядел Лилину фигуру в красивом платье, которое Лиля вдвоем с подругой-портнихой сшили из дефицитного шелка, купленного по знакомству в магазине «Новый дом».

– Ты у меня красавица. А у Сашки невеста – вылитая птичка. Воробей. Тоже, кажется, с нашего факультета, только помладше. Лохматая, в юбочке синей, чуть ли не в школьной форме. И без цветов. Я сразу понял – надо им букет подарить! Гений женится на коллеге, и даже без букета. Нехорошо.

 

Букет для Лили сделала бабушка. Бабушка все умела – и вязать, и вышивать, и шелковые цветы крутить, и букеты делать. Она тогда уже не выходила из дома и почти не вставала. Но сумела расшить свадебное Лилино платье цветами по шелковому подолу, и цветы для букета накрутила из того же дорогущего шелка. А живых цветов Андрей нарвал ночью с клумбы республиканской библиотеки. Он ходил «на дело» уже под утро, расчетливо одевшись в черный свитер, а Лиля с подругой-портнихой дошивали в бабушкиной комнате платье и обмирали от страха. Андрей вернулся счастливый и возбужденный, с охапкой белых остро пахнущих цветов. Бабушке сказали с утра, что цветы удалось купить на рынке, за пять минут до закрытия, потому недорого. Она вплела живые бутоны к шелковым лепесткам, добавила бусин и ленточек из своего запаса – и букет был готов. Ни у кого на свете не было такого букета.

 

А теперь и у Лили не было. Букет был у незнакомой невесты гения Саши Рубинштейна, которая выходила замуж в школьной форме.

 

– Андрюша, милый… Но я… Но эти люди…

 

Ни в коем случае нельзя было расплакаться. Слезы на свадьбе – очень плохая примета. Даже хуже, чем потерять букет.

 

– Лилька, да ты чего? – Андрей рассмеялся. – Тебе что, букета жалко? Да не жалей ты, вот еще, ерунда! Мы же уже расписались! Зачем тебе после свадьбы букет? А у Сашкиной девочки хоть что-то приличное будет. Не расстраивайся, я тебе еще сто таких букетов куплю. Вот увидишь.

 

Через неделю он притащил, действительно, какие-то цветы, но это было уже не то. Всё дальнейшее было не то. Когда Ленке исполнилось пять, она говорила всего два слова: «адай» (отдай) и «абери» (забери). «Отдай» – про все, что ей нравилось. «Забери» – про все, что ей не нравилось. Не нравилось ей гораздо больше. Вопль «абери!!!» постоянно раздавался в их комнате – до тех пор пока Андрей, действительно, не забрал свои вещи и не ушел. Сказал – не может больше тратить жизнь на существо, которое никогда не станет человеком.

 

Ничего он не понимает. Ленка абсолютно человек. Приходит, кладет голову Лиле на плечо и мычит: «Маммм, маммм». Если Лилю кто-то при ней обидит (или Ленке покажется, что обидят) – набросится с кулаками. Один раз Лилю из автобуса чуть в милицию не забрали – какая-то женщина наступила ей на ногу, Лиля вскрикнула, и Ленка двумя ногами стала топтать этой женщине туфли. А весу там дай боже, большая девочка уже. Женщина еле ушла, весь автобус орал на Лилю, а Ленка выла, не понимая, что она сделала не так. Лиля вывела ее из автобуса и купила в киоске на остановке два мороженых, ванильное и в шоколаде. Дала съесть оба, а потом, липкую от мороженого, повела на трамвай. Ленка очень любила трамваи, ее веселил трамвайный звонок и красные вагоны, она радостно карабкалась внутрь и ехала, гордая, глядя в окно и повторяя: «Катают! Катают!»

 

В тот раз она была возбуждена и вопила своё «катают!» так громко, что услышал вагоновожатый. Лиля испугалась, что он их высадит на ближайшей остановке, но вагоновожатый покосился на Ленку, хмыкнул и специально для нее дал длинный переливчатый звонок.

 

 

 

2

 

– Завтра мы едем в Хайфу, объявила подруга Машка, когда они с Лилей, обессиленные, вернулись из поездки в Эйлат. Машка в Эйлате немедленно загорела, а Лиля нет, к ее бледной московской коже плохо приставал загар. Зато она притащила груду камней и ракушек, пригоршню дешевых бус, ярко-зеленые пляжные тапки и фотографию дельфина с ехидным влажным носом. По дороге домой заезжали на Мертвое море, и Лиля лежала на странной упругой воде, от которой едко пощипывало кожу, но стихало на сердце. После Мертвого моря тело чувствовало невесомость. «Вот бы Ленку сюда», думала Лиля, смазывая руки привезенным оттуда же, с Мертвого моря, нежным кремом.

 

– В Хайфу? А что у нас там?

– У нас там Бахайский храм! – торжественно объявила Машка. Она все объявляла торжественно, как диктор центрального радио: «А это, Лилька, Средиземное море! А вот, Вишневецкая, город Тель-Авив, архитектура стиля «баухауз»! А здесь, Лилия Аркадьевна, Стена Плача!» В Иерусалиме они тоже уже побывали.

Про Бахайский храм Лиля ничего не знала. Но слышала, что Хайфа – очень красивый город.

 

– Очень! – энергично согласилась Машка, одновременно жестикулируя и жуя апельсин. Брызги апельсинового сока попали Лиле в лицо, защипало глаза. Лиля потерла их рукой (это не помогло – руки были в креме) и засмеялась.

– Ты чего? – удивилась Машка.

– Да так…

Как было ей объяснить? Её балкон, увитый зеленью с бордовыми цветами, Эйлат и дельфиний нос, брызги от апельсина на коже, пахнущей солнцем, «Хайфа – красивый город»… Под кроватью Янкеле беленькая козочка. Козочка съездила на рынок и привезла тебе орехов и изюма. Бордовые цветы и крем для рук.

 

Лиля каждый день звонила в Москву, соседке, живущей с Ленкой. Соседка отчитывалась, что у них все в порядке, передавала Ленкин распорядок дня – что ела, сколько времени просидела у окна, как долго после этого кричала, когда заснула. Жаловалась на Ленкин тяжелый характер, но каждый раз добавляла: «Очень хорошая девочка». Соседка просила купить ей в Израиле крем для чувствительной кожи и какое-нибудь украшение из серебра. Лиля купила и то, и другое, украшений даже два – ожерелье с эйлатским камнем, сине-зеленым, как хвост павлина, и длинные невесомые серьги, которые продавал в Старом Городе смуглый усатый араб. А Ленке она тут пачками покупала футболки с символикой трех религий, витамины для укрепления всего сразу – волос, кожи, костей, нервов и куколки-сувениры, Ленка любила такими играть. Жалко, что нельзя привезти с собой эти брызги от апельсина. И бордовый цветок с балкона тоже нельзя… Разве что засушить?

 

– Хайфа далеко, без ночевки нет смысла, продолжила Машка. – Зато у меня там друзья. У них и переночуем, я договорилась уже.

 

Договорилась так договорилась. В Израиле Лиля будто избавилась от постоянного страха быть не к месту. Привыкнув всюду являться с Ленкой, она заранее признавала, что неудобна и будет мешать. И заранее сжимала губы: попробуйте скажите что-нибудь. А здесь, на южном воздухе, во влажной жаре, она была одна и немножко играла в игру «никакой Ленки не существует». Ведь и самого Израиля в Лилиной жизни тоже как будто не существовало, ей изначально не было места среди этих шумных ярких людей с их здоровыми детьми.

 

Дети в Москве были бледнее, их было меньше, они не настолько бросались в глаза. Они как бы «не считались» – была Лиля, и была Ленка, и больше никого. А тут, среди постоянно мелькающих колясок, маленьких кепок, босоножек с бусинами на пряжках, ведерок с совками для копания в песке, маленьких бутылок, засунутых в специальный карман на рюкзачке размером с апельсин, среди беззубых улыбок и всюду теряемых сосок, среди шума и гама, в котором преобладали звонкие голоса – Ленка просто не могла бы родиться, как не могла она родиться, скажем, на Марсе. А раз тут не было Ленки, значит, не было и Лили. Женщина, которая сидит на красивом балконе и натирает руки влажным кремом, появилась из ниоткуда и уйдет в никуда. У нее нет ничего за спиной, она одна, и ей всюду рады.

 

Бесконечные Машкины друзья – по работе, по институту, по дому, какие-то близкие подруги по супермаркету и дальние родственники по больничной кассе – все они радовались Лиле, расспрашивали, как ей понравился Израиль, звали в гости, принимали у себя, накрывали на стол и непрерывно улыбались. Ей приходилось улыбаться им в ответ, и в первые дни она даже уставала от этих бесконечных улыбок. Потом привыкла.

 

Дома Лиля почти не улыбалась, потому что улыбаться не умела Ленка. Ленка умела только смеяться низким, басистым смехом, похожим на плач. Трудно было сказать заранее, что может ее рассмешить. Иногда это была пестрая уличная кошка, нервно бежавшая вдоль дороги, иногда – связка неожиданно ярких цветов, мимо которых они шли в магазине, иногда еще что-нибудь. Могла рассмеяться яблоку или груше. Лиля пыталась вызнать – что смешного конкретно в этой груше, в этом фрукте, почему ты смеешься? Но ответа не получала.

 

А когда Ленка радовалась чему-то, она сморщивала лицо и говорила: «Любу». «Любу!» означало «люблю». Этому Лиля её научила, бесконечными повторениями – я тебя люблю, я люблю тебя. «Любу!» – соглашалась Ленка и постепенно стала говорить «любу» про все, что ей нравилось. Про колыбельную, про море, про ветки вербы, которые Лиля весной приносила домой. «Под кроваткой Янкеле беленькая козочка», пела Лиля и перечисляла, что именно козочка принесет Ленке: вербу, море, цветов, фартук с котенком, новую куклу, вкусный завтрак, который ты любишь. Ленка стучала ногой по полу и с каждым ударом кивала: «Любу! Любу! Любу!».

 

 

*   *   *

 

Машкина подруга Лиля оказалась невысокой женщиной со светлыми волосами. Все в ней было неброским и светлым – бледная блузка, узкий сарафан, туфли телесного цвета с какой-то подчеркнуто чистой подошвой, будто Лиля совсем не ходила по земле. При этом вся Лиля была чем-то еле заметно украшена: тонкая вышивка по вороту и манжетам, тонкое, почти паутинное серебряное колечко, бусы из мелкого бисера, прозрачного, как вода. Говорила Лиля негромко, больше молчала. О ней хотелось заботиться, как о ребенке.

 

Соня привыкла, что в их доме гости быстро осваивались и все делали сами: сами открывали холодильник, вытаскивая себе йогурты и салаты, сами ложились спать и вставали, когда хотели, сами включали телевизор или брали книги из книжных шкафов. Но Лиля как села в небольшое, как раз по своему размеру, бархатное кресло, так и сидела, неподвижная, молча следя, как Саня открывает вино, а женщины накрывают на стол. Соня взяла вазу, наполненную толстыми мандаринами и желтоватым виноградом, поставила рядом с креслом.

 

– Попробуйте, в этом году удивительно удачный виноград.

– Спасибо, улыбнулась Лиля и взяла мандарин.

Больше она ничего не сказала, и Соня отошла.

 

А Лиля отдыхала. Просторные комнаты с большими окнами, спокойные люди, спокойные голоса. Никто не кричал, не плакал, не выл, никто ни в кого не всматривался напряженно. Никто даже особо не улыбался, просто смотрели тепло. Лиля скинула туфли, поджала ноги и взяла еще один мандарин.

 

Саня включил телевизор передавали чемпионат мира по бильярду. Раньше Лиля понятия не имела, что бильярд – это вообще спорт. Ей казалось, это развлечение для пьяных подростков в баре. Или для миллионеров на яхте. Оказалось – нет, целое дело, техника, искусство.

Саня стал объяснять ей правила чемпионата, потихоньку она начала понимать. И правда, оказывается, красиво. Смотрели бильярд.

 

Подошла Соня, позвала к столу. Сидели на сквозняке, между открытой дверью в сад и широким окном, Лиля ела салат и смотрела, как ветер раздувает белые занавески.

 

– Вишневецкая, ты оценила, какие тут виды? – спросила Машка, кивая за окно. – Гора Кармель! Маленькая Швейцария, самые красивые в Израиле места.

– Лиля, а Андрей Вишневецкий вам случайно не родственник? – оживился Саня, намазывая масло на крошащийся тост. – Был у нас в институте такой хороший человек.

Лиля вздрогнула. Машка не говорила ей, что эти люди знают Андрея. Впрочем, Машка наверняка и сама не знала.

– Бывший муж, Лиля улыбнулась, давая понять, что вопрос не обидный и ничем ее не задел.

– А что он сейчас делает, вы не знаете? Все еще в институте или ушел? Мы с ним когда-то вместе одну штучку писали. Отличная у него голова.

 

Голова у Андрея и правда отличная, это все говорили. И сам Андрей очень ценил тех, у кого, по его мнению, была отличная голова. После развода Лиля быстро почувствовала, что самые сердобольные друзья остались с ней, а самые умные – ушли с Андреем. Не потому, что им не нравилась Лиля, просто без Андрея им с ней было не о чем говорить. А Саня этот, оказывается, тоже математик.

 

– Из института Андрей давно ушел. Как платить перестали, так и ушел. Сначала писал статьи в журналы, а теперь в частной школе преподает.

– Андрюха? Детям? – изумился Саня. – Вот это он молодец. В молодости у него с терпением было неважно, вечно он на ладони считал.

Была у Андрея такая привычка. Он всегда носил с собой ручку, затыкал куда-нибудь в карман или за отворот рукава. А бумаги не носил и не искал. И, когда ему нужно было что-нибудь прикинуть, выхватывал ручку и начинал молниеносно чиркать по ладони. Руки у него были большие, широкие, каждая ладонь – как лопата. И эти лопаты были исчирканы вдоль и поперек. Иногда следы чернил оставались на Лилиной коже, и она, смеясь, смывала их в душе, упрекая Андрея: я вся в твоих следах!

 

– Он математический кружок там ведет, соревнования устраивает по математике, олимпиады. Дети его обожают.

– У нас Витька, сын, когда-то хотел быть воспитателем детского сада. «С академическим уклоном», как он говорил. Ему нравилось с детьми возиться, притаскивал к нам карапузов, обучал их химии для первоклашек. Ужасно смешно было слушать. Но потом передумал, пошел в науку. А у вас, Лиля, ведь есть…

Саня поймал мгновенный Сонин взгляд и на лету переменил направление разговора.

– …есть работа? Говорят, в России с этим непросто сейчас.

– Да я статистик, в бухгалтерии. Ничего интересного, но я там тридцать лет. Прижилась.

– О, так у нас Сонюша тоже бухгалтерией занимается. Прошла тут подготовительные курсы, потом еще одни, а теперь специалист высшей категории. Все ее боятся.

– Это не меня, это сложных бумажных расчетов все боятся. А я математик, я не боюсь.

Соня встала, чтобы подать десерт.

– Ты у меня ничего не боишься, одобрительно сказал Саня, дотянулся до пульта от телевизора и включил бильярд.

 

 

*   *   *

 

Гуляли по Хайфе, воздушной, белой и длинной. Поднимались вверх-вниз по горам, разглядывали город с высоты, бродили по узким улочкам, тоже ведущим то вверх, то вниз, зашли в Бахайский храм, потом спустились к морю, купаться. Лиля ныряла под волны, выныривала и смеялась, глядя, как Соня и Машка, стоя в воде по пояс, отмахиваются от прохладных брызг. Местные жительницы, они редко ходили на море.

 

– Вот бы Ленку сюда, сказала Лиля, даже не испугавшись, что говорит зачем-то вслух.

Ночью они долго сидели на кухне, разговорились, и Лиля рассказала Соне про Ленку. С Соней было странно легко говорить.

– Так привози, предложила Соня. – Только не летом, летом ей здесь будет жарко. Приезжайте весной или осенью, поживите у нас. Будешь в море ее купать.

Представить себе Ленку в самолете, Ленку в Израиле или Ленку здесь, на опрятном берегу, среди бегающих детей и летающих воздушных змеев, было так же невозможно, как Ленку, заседающую в парламенте. Это было не ее место. Другая жизнь.

– Может быть, привезу, Лиля кинулась в очередную волну и поднырнула под визжащую Машку, обдав ее водой.

Машка возмутилась и вылила Лиле на голову полные пригоршни моря.

– Как вам не стыдно, сказала Соня, деловито обрызгивая Машку и отпрыгивая сама, немолодые же тетки.

Они играли с водой упоенно, как третьеклассницы, и на них с уважительной завистью поглядывали близнецы лет четырех, строившие на берегу песчаный замок. Близнецам тоже хотелось брызгаться и в воду, но их сторожила строгая русская бабушка, считавшая море в это время года еще холодным.

 

 

*   *   *

 

Отъезд получился внезапным, как часто бывает с отъездом. Еще накануне Лиле казалось, что у нее масса времени впереди, что она еще успеет много где побывать и всего накупить, а сегодня с утра они с Машкой суетливо метнулись по рынку, чтобы контрабандой засунуть в чемодан для Ленки фруктов, потрепались о чем-то неважном в маршрутке, идущей в аэропорт, неловко пообнимались возле стеклянного входа – и вот уже Лиля сидела одна в самолете, щурилась от яркого солнца, бьющего в круглое маленькое окно, и не понимала, кто она, откуда и куда и зачем летит. Перед глазами мелькали картинки – высокий черно-белый Иерусалим, горячий разноцветный Тель-Авив, прохладная бело-зеленая Хайфа, море, накатывающее волнами и отступающее, Машка, размахивающая рукой с апельсином, лица продавцов, курортников, детей, знакомых, незнакомых… Соня, Саня… Саня… Саша…

 

Математик. И Соня математик. Коллеги. А сыну их, Витьке, Саня упоминал, в этом году исполнилось ровно тридцать лет.

 

Лиля резко выпрямилась. Год назад Андрею перепала небольшая сумма денег – одно из его исследований напечатал какой-то американский журнал. И в том же месяце как раз исполнялось тридцать лет со дня их с Лилей свадьбы. Андрей пришел тогда в гости, торжественный, в костюме, принес цветы, отдал заработанное (уточнив «для Ленки»), а потом долго пил чай и сетовал – будь я за границей, какие деньги бы загребал. И перечислял, кто из друзей так вовремя уехал: Лешка Стравинский, Рома Кацев, Сашка Рубинштейн…

 

Соня, школьница, воробей. Она и сейчас ходит в джинсах и с короткой стрижкой. А Саня, оказывается, импозантный. Седоватый, высокий. Лиля схватилась за иллюминатор, будто боялась выпасть из самолета. Она сидела там, в большом и удобном доме, пила чай, ужинала, болтала. А где-то совсем рядом, в ящиках или в коробке, лежал ее букет.

Самолет нырнул в облака, и Лилю затошнило. «Ты дура, сказала она себе, ты дура и идиотка, она его выбросила давно». Но сама понимала – не выбросила, не может этого быть. У Сони такой красивый дом, они с Саней такая дружная пара – значит, букет еще там, на месте, хранится в шкафу за семью замками.

 

«Еще и Ленку к себе приглашала! со злостью подумала Лиля. – Все мое забрала, теперь еще и Ленку ей подавай. Нет уж, дорогой воробушек, Ленку я никому не отдам, никогда».

 

 

*   *   *

 

В первый вечер дома, после того как Лиля с трудом уложила спать наплакавшуюся Ленку (на радостные события, подарки и положительные эмоции Ленка всегда реагировала слезами), зазвонил телефон. «Это Соня», подумала Лиля. Ей казалось, раз она сама непрерывно думала о Соне, та не могла не думать о ней.

Но звонил Андрей. Интересовался, как Лиля съездила в гости, как Ленка, как дела. Неожиданно вспомнил:

– В Израиле, кстати, знаешь кто живет? Сашка Рубинштейн! Мы с ним когда-то…

– …в институте вместе учились, знаю. А ты знаешь, что твой приятель дружит с моей Машкой? Мы были у них в гостях!

– Да ну? И как они живут? Погоди, погоди, он все еще женат – на той девочке, помнишь, я ей твой букет тогда подарил?

– Помню, сухо сказала Лиля. Пропавший букет она поминала Андрею всю их совместную жизнь, при каждой ссоре. А он отмахивался – при чем тут букет. – Конечно, помню. Все еще женат.

– И как она тебе?

Лиля открыла рот, чтобы сказать что-нибудь ироничное, но вспомнила, как ночью, на кухне, рассказывала Соне про Ленку. И как они с Соней и Машкой брызгались в море водой.

– Андрюша, у меня голова болит. Перелет, разница во времени, перепады температуры, я устала. Спокойной тебе ночи. Не бузи.

«Не бузи» было ее обычным прощанием с Андреем. Он на это всегда отвечал: «А ты осторожней».

– А ты осторожней, Андрей рассмеялся и отключился.

 

Лиля постояла несколько минут, рассматривая узор в виде сплетенных колец на давно знакомых занавесках, снова взяла в руки телефон и набрала код Израиля. «Поблагодарю за прием, отчитаюсь, что хорошо долетела. Послушаю, как она отзовется».

– Да? голос в трубке был немного сонным, хотя в Москве было на час позже. – Лиля, это ты? Как долетела? Как погода в Москве?

– Соня, в горле застрял какой-то комок, и Лиля прокашлялась. Соня, ты знаешь... Ты можешь… Соня, отдай мне мой букет.

Она подумала еще секунду и добавила, вдруг испугавшись, что может показаться грубой:

– Пожалуйста.

 

*   *   *

 

Фамилию «Вишневецкий» Соня вспомнила сразу после обеда. Тот размахивающий руками студент, который подарил ей букет в день свадьбы а Лиля, оказывается, была его женой. Уж не ее ли это был букет, вдруг подумала Соня. Букет-то явно невестин, свадебный, а они ведь женились в тот же день. То есть, значит, Андрей встретил Саньку, и для его невесты отнял букет у своей? Или все было иначе, и светловолосая Лиля сама отдала для Сони свои цветы?

 

Захотелось спросить об этом Лилю, но Соня постеснялась. Возможно, Лиля давно все забыла, к тому же после свадьбы с Андреем в ее жизни, как выяснилось, был еще и развод, и неудобно было вдруг напоминать про свадьбу.

 

Ночью Лиля рассказывала про Ленку. И Соня вспомнила, как сидела у постели больного Витьки как два месяца мыла в ванне взрослого парня, кормила с ложечки, гладила по голове… Из-за болей после операции Витька плохо спал, и мама шепотом пела ему колыбельные песни.

 

Соня пыталась себе представить, как Лиля день за днем ухаживает за дочкой. Одевает, кормит, водит гулять, отворачиваясь от любопытных взглядов, дома купает Ленку в душе, укладывает в постель… Когда Соня была маленькая, ее родители, преподаватели университета, работали целыми днями, а с Соней сидела бабушка Берта. Совсем седая и очень сгорбленная, бабушка Берта ходила с внучкой в парк и на площадку, кормила обедами, расчесывала перед сном. И пела ей песню на идише – Соня ее запомнила и потом, в больнице, пела Витьке.

«Под кроваткой Янкеле беленькая козочка, пела бабушка Берта, подолгу расчесывая длинные Сонины косы. – Она пойдет на рынок и принесет тебе оттуда орехи, пирожки с маком, яблоки и изюм. Янкеле боится грома, но ты ничего не боишься. Янкеле боится стука, но ты ничего не боишься. Янкеле боится, когда в дом заходят чужие люди, но ты ничего не боишься. Козочка пойдет на рынок и принесет тебе оттуда орехи, пирожки с маком, яблоки и изюм».

Когда Витькина дочка Ханиталь была совсем маленькой, она просила у Сони купить ей в подарок игрушечную козочку. Но Соня говорила – тебе не нужна игрушечная козочка, у тебя есть живая. Она пойдет на рынок и принесет тебе орехов, пирожков с маком и яблок.

 

– Не хочу яблок! – спорила Ханиталь. – Хочу пиццу!

Соня смеялась.

– Хорошо, козочка пойдет на рынок и принесет тебе пиццу. Ты ведь ничего не боишься. Козочка приносит все тем, кто ничего не боится.

– Я ничего не боюсь, кивала Ханиталь.

 

Букет, засохший и пожелтевший, Соня в этом году отдала внучке для пуримского костюма: Ханиталь наряжалась невестой. Ей купили красивое платье, белые туфельки и фату, а вот букеты в детских магазинах все были ненастоящие, слишком простые Ханитали они не нравились, портили всю картину.

– У тебя же есть цветочки! – Соня давно показала внучке, что хранится в ее шкафу. – Дай их мне для костюма, ты ведь в этом году все равно не будешь наряжаться невестой.

– Ну вот, ты расстроила все мои планы – нарядиться невестой в этом году.

Соня достала букет и растаяла так изящно смотрелась с ним Ханиталь. Внучка была беленькая, нежная, с прозрачной светлой кожей. Редкий тип внешности для Израиля, здесь рождаются смуглые дети с яркими глазами, а Ханиталь получилась как тонкая линия, проведенная кисточкой с акварелью.

– Тебе идет. – Соня завернула цветы в бумагу и попросила: Ты с ними поосторожней, это очень старый букет. Не разломай мне его.

– А откуда он у тебя?

– Подарили. Много лет назад.

– Когда я стану настоящей невестой, сказала Ханиталь, заглядывая Соне в глаза, у меня будет настоящее белое платье, свадьба и жених. И тогда я тоже возьму твои цветы, хорошо? А до тех пор можно они полежат у меня?

 

 

*   *   *

 

Целый день стояла жара и дул горячий ветер, под вечер у Сони поднялось давление и разболелась голова. Она приняла холодный душ, проглотила две таблетки и уже собиралась ложиться, когда зазвонил телефон.

– Соня, это оказалась Лиля, неожиданно хриплая, будто от слез. – Соня, ты знаешь… Ты можешь…

В голове заметались варианты – Ленка болеет? Упала? Ее надо срочно лечить? Везти сюда?

Лиля прокашлялась.

– Соня, отдай мне мой букет.

Она сделала паузу и добавила еле слышно:

– Пожалуйста.

 

Янкеле боится грома, но ты ничего не боишься. Янкеле боится стука, но ты ничего не боишься. Янкеле боится, когда в дом заходят чужие люди – но ты…

 

– Господи, ты так звучишь, я уже испугалась. – В телефон было слышно, как за Сониной спиной от ветра хлопают занавески. – Ну конечно, конечно отдам. Приезжай в гости, с Ленкой – и заберешь.

– Нет, Соня, нет, Лиля торопилась и проглатывала слова. – Я не могу приехать с Ленкой, ее нельзя в самолет, она будет кричать всю дорогу, ее нельзя в замкнутое пространство, она боится. А без нее я теперь долго никуда не поеду. Отдай букет сейчас, пожалуйста, я тебя прошу.

– А… как? – растерялась Соня. – Прислать по почте?

– Да нет, какая почта. Он же старый, рассыплется весь. Ты мне просто его отдай, не присылая. Он сейчас у тебя?

– Нет… У Ханитали.

– Возьми его обратно от Ханитали и отдай. Пусть сам букет где угодно, это неважно, мне же замуж не выходить. – Лиля коротко рассмеялась. – Но он будет отданным, понимаешь? Он вернется. Ты мне можешь его вернуть?

– Не уверена, что я тебя понимаю, но могу попробовать.

– Ты согласна? – было странно, что Соня согласилась так легко. – Тебе не жалко?

Ветер из окон усилился, но стал только более жарким. Голова разбаливалась все сильнее. Скорей бы лечь.

– Лиля, милая, мне совсем не жалко. Конечно, будем считать, что я тебе его отдала.

– Соня, не «будем считать», а отдала. – Было важно, чтобы Соня хоть что-нибудь поняла. Он теперь мой, договорились? Ты уже не можешь пользоваться им.

О чем она говорит, какое «пользоваться»? Не давать букет Ханитали? Не выходить с ним замуж, не ходить с ним гулять?

– Хорошо, я не буду. Завтра же попрошу Ханиталь отдать твои цветы.

«В две пиццы мне это точно обойдется. А если Ханиталь будет упрямиться, то еще и в поход в кино. Надо будет посмотреть, где идет какой-нибудь хороший детский фильм».

Соня давно не ходила на детские фильмы, и ее обрадовала возможность попасть туда почти в приказном порядке. Так-то все времени нет.

– Договорились. – Лиля опустилась на стул возле телефона и вытерла вспотевший лоб. – Завтра.

– Позвонить тебе после? Отчитаться про Ханиталь?

– Не надо, Сонь, все в порядке. Раз мы договорились, значит, уже совсем все в порядке. Спасибо тебе. И спокойной ночи.

 

В кровати заворочалась Ленка, что-то мыча. Лиля подошла поправить ей одеяло.

– А на море мы сами поедем, прошептала она, погладив Ленкину руку. – В будущем же году и поедем. Теперь-то можно. Сядем на кораблик, поплывем по волнам.

– Катают… пробормотала Ленка сквозь сон. – Я любу…

 

Козочка поехала на рынок и привезла тебе твой букет. Лиле стало легко, весело и немного стыдно перед Соней. «Ладно, она столько лет пробыла с моим букетом. Теперь моя очередь». Первым долгом, действительно, съездить с Ленкой на море. А потом посмотрим, как пойдет.

 

*   *   *

 

Соня еще раз включила душ и постояла под прохладными струями, смывая головную боль. Легла в постель рядом с неожиданно рано заснувшим Санькой и стала слушать, как за окнами постепенно стихает ветер. Саня, не просыпаясь, обнял ее за плечи, притягивая к себе. Его рука пахла морем: днем ходили купаться. И Ханиталь согласилась поплавать, хотя на море были довольно сильные волны. Даже нырнула несколько раз.

 

«Сделаем вместе букет вместо того, для костюма, решила Соня уже сквозь сон. Купим шелка, накрутим цветов, добавим бусин. А проволока у Саньки где-то есть».

Версия для печати