Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2011, 40

Мы жизнь вкушаем не без боли

Стихи

мы жизнь вкушаем не без боли

Иван Милых

Мы жизнь вкушаем не без боли

 

НУДИСТИКА

 

На пляжах нежатся счастливчики

у прибережной полосы:

одни снимают прям щас лифчики,

другие – сняли уж трусы.

 

А третьи – сняли то и это,

ведь им никто не запретит.

Пейзаж – пригожий для поэта,

но, право, это мне претит.

 

 

 

ПОД КАРА-ДАГОМ

 

Напрягаяся с каждым шагом,

мы бежали под Кара-Дагом.

Вдруг подумалось: чё бежим?

Может, ляжем и полежим?

 

И легли, и лежмя лежали,

и касалась ты тихо мя…

Меж ветвей облака бежали.

И бежали они – бегмя!

 

 

 

«МИЛЫЙ ДРУГ»

 

Сжимая тело круассана,

читал я книгу про Жужу.

Гляжу: красотка Мопассана

пчелой порхает по пляжу.

 

Я встал. Уже без круассана.

И к ней вальяжно подхожу:

«О кто вы?» А она: «Оксана!»

«Но почему же не Жужу?»

 

«Та я… оце… осьо… отута…»

Мне стало ясно, как ежу:

то – не Жужу! И потому-то

заткнулся я и не жужжу…

 

 

 

ВОСХОЖДЕНИЕ

 

Я дошёл до Кучук-Енишара[1]

и котомку вознёс на спине.

Если что-нибудь мне и мешало,

то осталося это при мне.

 

 

 

ЯПОНСКИЕ АКВАРЕЛИ

 

(Из Максимилиана)

 

На террасах у Тамары

мы порхали в прошлый раз.

Я промолвил: «Утамаро

мог бы сделать вас анфас!»

 

«Фас? – спросили вы. – Иди же,

укуси-ка, покусай!»

Так я понял, что вам ближе

Кацусика Хокусай.

 

 

 

ПОБРОДИТЬ БЫ В ТУМАНЕ С ТОБОЮ

 

Первый мужской романс

 

Побродить бы в тумане с тобою, мой друг!

Ну а лучше, чтоб не был туман.

Просто б – нежность и грусть разливались вокруг,

как про это писал нам Т. Манн.

Побродить бы в тумане с тобою, мой друг...

Да, пусть всё-таки будет туман!

Чтобы нас в ароматы упрятал урюк,  

чтоб абрек не набросил аркан.

 

Чтобы кто-то из урок не тронул курок,

как Темрюк, не воздел нас на крюк,

утаимся, мой друг, в наш туманный мирок!

Наш урок – не кирдык и каюк.

 

 

 

СЕДИНА В БОРОДУ

 

Была б у женщины седая борода…

Вот это б да!

 

 

 

Я ДОЛЖНА ПОНЯТЬ ТВОИ УРОКИ

 

Второй женский романс

 

О заре проснусь и на заре же

задрожу, как тополиный лист:

ты меня когда-нибудь зарежешь

под осенний свист.

 

А пока ты думаешь, мочить ли

иль живой натешиться вполне...

Знаю, мой рачительный мучитель, –

это ты учительствуешь мне.

 

Я должна понять твои уроки,

я должна окрепнуть до зари,

чтоб уйти, когда настанут сроки

и не попросить: «Со мной умри...»

 

 

 

ПУЩЕ, ЧАЩЕ И ВАЩЕ

 

Пуще прежнего и пуще...

Может, встретиться нам в пуще?

Может, встретиться нам в чаще?

И ваще – встречаться чаще?

 

 

 

ПО УЛИЦЕ ХОДИЛ

 

Смотрела ты погоду на Gismeteo

и куталась теплее в одеяло:

и снег, и дождь, и тучи, мол, несметные.

А глянул я – и солнце воссияло.

«Но как же так?!» – спросила ты взыскующе.

А так, мой друг!

Ведь днями и ночами

ты в одеяло куталась тоскующе,

а я – ходил свл...

лсвл...

с влюбленными очами!

 

 

 

САРКОЗИ И БРУНИ

 

Как Саркози ты ни брани,

он выбрал все-таки Бруни.

– Рази меня, – сказал, – рази!

...Я сразу понял Саркози.

 

 

 

* * *

 

Со срачицы[2] своей следы губной помады

ни всуе, ни вотще я не хочу стереть.

Осталися оне, свидетельства услады,

как памятка на мне – вообще, отныне, впредь.

 

О, срачица моя!.. Пусть, белизну теряя,

со мной она влачит отмеренные дни!

В разлуке, mon ami, забуду ли тебя я –

чьи очертанья губ на срачице видны!

 

Опять кричала в ночь, пророча, надрываясь,

нея́сыть (а порой – почти что неясы́ть)…

Но сладок мне удел – не мучаясь, не каясь,

на срачице своей твой знак любви носить.

 

 

 

НА БЕРЛИН!

 

Когда ты поедешь в Берлин,

в берлогу Европы, один,

то знаешь, милок,

возьми-ка мелок —

напомнить, что мы победим!

 

Когда ты приедешь туда,

пройдись, не побойся труда:

увидишь рейхстаг,

где был русский стяг

и красная, наша звезда!

 

Всё похрен – рейхстаг, бундестаг...

Там был и пребудет наш стяг!

Ты вновь, как бойцы,

как наши отцы,

«Дошли!» – напиши. Не в напряг?

 

 

 

В РАЗДУМЬЯХ

 

Я шёл и думал, думал, думал…

А ветер дул, и дул, и дул…

И вдруг такое я придумал,

чего не смог мой друг Федул[3].



[1] Коктебельский пригорок, на котором похоронен М. Волошин.

[2] Срачица (црк) – сорочка, исподняя одежда (В. Даль).

[3] Федул – это друг автора.

Версия для печати