Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2011, 40

А утром просыпаешься пророком

Гарики

А утром просыпаешься пророком

Игорь Губерман

а утром просыпаешься пророком *

 

* * *

 

Восторг сочинителя вовсе не прост,

упрямы слова, а не кротки,

то рифму никак не ухватишь за хвост,

то мысли – подряд идиотки.

 

 

 

* * *

 

Пусть объяснят нам эрудиты

одно всегдашнее явление:

везде, где властвуют бандиты,

их пылко любит население.

 

 

 

* * *

 

Пророки, предсказатели, предтечи –

никто единым словом не отметил,

что сладостные звуки русской речи

однажды растекутся по планете.

 

 

 

* * *

 

Когда болит и ноет сердце,

слышней шептание души:

чужим теплом довольно греться,

своё раздаривать спеши.

 

 

 

* * *

 

В духовность не утратили мы веру,

духовность упоительно прекрасна,

но дух наш попадает в атмосферу,

а это ей совсем не безопасно.

 

 

 

* * *

 

Такая мне встречалась красна девица,

что видел я по духу и по плоти:

в ней дивная изюминка имеется,

не раз уже бывавшая в компоте.

 

 

 

* * *

 

Заметил я уже немало раз

печальными и трезвыми глазами:

спиртное выливается из нас

ещё довольно часто и слезами.

 

 

 

* * *

 

Склероз, явив ручонки спорые,

сегодня шутку учинил:

я сочинил стихи, которые

давно когда-то сочинил.

 

 

 

* * *

 

Забавно мне крутое вороньё,

которое политику вершит:

когда твоя профессия – враньё,

дерьмо сочится прямо из души.

 

 

 

* * *

 

Видно, это свыше так решили,

ибо парадокс весьма наглядный:

чтобы делать глупости большие,

нужно ум иметь незаурядный.

 

 

 

* * *

 

Земное благоденствие вкушая,

клубится человеков толчея,

все заповеди Божьи нарушая,

но искренне хвалу Ему поя.

 

 

 

* * *

 

Мы все – особенно под мухой –

о смерти любим чушь нести,

кокетничая со старухой,

пока она ещё в пути.

 

 

 

* * *

 

Одно из, по-моему, главных

земных достижений моих –

сейчас уже мало мне равных

в искусстве разлить на троих.

 

 

 

* * *

 

Настолько много мыльных пузырей

надули мы надеждами своими,

что где-то, очевидно, есть еврей,

который наши души лечит ими.

 

 

 

* * *

 

Сболтнёшь по пьяни глупость ненароком,

смеются собутыльники над ней,

а утром просыпаешься пророком –

реальность оказалась не умней.

 

 

 

* * *

 

Двух устремлений постоянство

хранит в себе людское племя:

страсть к одолению пространства

и страсть к покою в то же время.

 

 

 

* * *

 

Душа пожизненный свой срок

во мне почти уже отбыла,

была гневлива, как пророк,

и терпелива, как кобыла.

 

 

 

* * *

 

С поры, что сняты все препоны

и абсолютных нету истин,

весьма узорны выебоны

пера и кисти.

 

 

 

* * *

 

Только те, кто смогли и посмели

власть российскую громко ругать,

лишь они, вольнодумцы, сумели

голой жопой ежа напугать.

 

 

 

* * *

 

Божий мир хорош, конечно, очень,

но для счастья многое негоже,

впрочем, я сильнее озабочен

тем, что я себе не нравлюсь тоже.

 

 

 

* * *

 

Порядок в России сегодня пригодный,

чтоб жить интересно и вкусно,

великий, могучий, правдивый, свободный

держа за зубами искусно.

 

 

 

* * *

 

Нет, мы не случайно долго жили,

к поросли ушедших мы привиты,

время к нашим жизням доложили

те, кто были смолоду убиты.

 

 

 

* * *

 

Меня народ читает разноликий –

никак не угадаешь наперёд:

казах, тунгус, хохол и ныне дикий

еврей – российской почвы патриот.

 

 

 

* * *

 

Навидевшись америк и европ,

вернулся я в мой дом, душе любезный,

и стал сильней любить российский трёп,

распахнутый, густой и бесполезный.

 

 

 

* * *

 

Нашёл у незнакомого поэта

идею, что двоится облик мой,

что равно соблюдаю два завета:

скрывайся и таи, проснись и пой.

 

 

 

* * *

 

Я чую запах личности на слух:

слова текут, и запах есть у них,

сменяется пивным коньячный дух

ушедших современников моих.

 

 

 

* * *

 

От радуги цветного пузырения

у нас тепло становится внутри,

и нужно ещё время для прозрения,

что это были только пузыри.

 

 

 

* * *

 

Что я скажу про стариканов,

давно лишившихся огня?

Жена боится тараканов

гораздо больше, чем меня.

 

 

 

* * *

 

Ликуя, что владеет он пером

ловчее, чем пилой и топором,

в России автор быстро сознавал,

что за перо грозит лесоповал.

 

 

 

* * *

 

Не пророк я, но верится мне,

что в эпоху, уже внеземную,

мой потомок на тихой Луне

для пролётных откроет пивную.

 

 

 

* * *

 

Я к еврейскому шуму и гаму привык,

не к такой мы херне привыкали,

и спокойно живу, из печати и книг

получая сионистый калий.

 

 

 

* * *

 

Я так характером обмяк,

хоть насмотрелся стольких сук,

что стал я нежен, как хомяк,

однако скрытен, как барсук.

 

 

 

* * *

 

Сначала длится срок учебный,

потом – рабочий длинный срок,

за ним – короткий срок лечебный,

а дальше – выход за порог.

 

 

 

* * *

 

Всё в мире сотворялось неспроста,

всему на свете есть обоснования,

и нету, например, у нас хвоста,

чтоб мы могли скрывать переживания.

 

 

 

* * *

 

Добро всегда в картонных латах

и сверху донизу в цитатах,

а зло на мягких ходит лапах,

и у него прекрасный запах.

 

 

 

* * *

 

От улочки старинной городской,

от моря под закатным освещением

вдруг полнишься божественной тоской,

невнятным и блаженным ощущением.

 

 

 

* * *

 

Лишился я уютной тихой гавани –

зачем я поменял себе судьбу?

В Израиле хоронят в тонком саване,

в России я б давно лежал в гробу.

 

 

 

* * *

 

Я дожил до лет, когда верю вполне,

что счастье придёт не снаружи,

что тихий покой воцарится во мне,

поскольку я слышу всё хуже.

 

 

 

* * *

 

Мне в мире ничего уже не странно,

достойное прошёл я обучение,

во мне до сей поры ещё сохранно

российское болотное свечение.

 

 

 

* * *

 

Ни миг не дремлет электричество:

по вызову мужчин и дам

его огромное количество

всю ночь течёт по проводам.

 

 

 

* * *

 

Обманчива наша земная стезя,

идёшь то туда, то обратно,

и дважды войти в ту же реку нельзя,

а в то же говно – многократно.

 

 

 

* * *

 

Я не монарх, не олигарх,

но мне мила родная хата,

где счастлив я, как патриарх

во времена матриархата.

 

 

 

* * *

 

Нашёл я дивную страну,

другой такой же – нет на свете,

но ей длину и ширину

хотят урезать сучьи дети.

 

 

 

* * *

 

Всё время в области груди

дурные чувства душу студят –

то стыд за то, что позади,

то страх того, что дальше будет.

 

 

 

* * *

 

Хотя страшит не смерть сама,

а ожидание её,

но вдруг и правда там не тьма,

а разное хуё-моё?

 

 

 

* * *

 

К доходам нет во мне любви,

я понял, жизни в результате,

что деньги истинно мои –

лишь те, что я уже потратил.

 

 

 

* * *

 

Прильнув душой к семейной миске,

теряешь удаль и замашки:

увы, любовь к родным и близким –

сестра смирительной рубашки.

 

 

 

* * *

 

Не знаю жизни бесшабашней,

чем та, которой жили мы,

сам воздух тот, уже вчерашний,

сочился запахом тюрьмы.

 

 

 

* * *

 

По прихоти Творца или природы,

но мне и время старости дано;

порядочные люди в эти годы

лежат уже на кладбищах давно.

 

 

 

* * *

 

Наши ненавистники, бедняги –

шумная слепая молодёжь, –

пылко жгут израильские флаги,

а живых – уже нас не сожжёшь.

 

 

 

* * *

 

Много их повсюду в наши дни –

что ума, что духа исполины,

и такое делают они –

их, боюсь, лепили не из глины.

 

 

 

* * *

 

Вода забвения заплещется,

душа смешается с туманом,

но долго буду я мерещиться

неопалимым графоманам.

 

 

 

* * *

 

Поставить хорошо бы кинокамеру,

снимающую фильмы про итоги –

как мы усердно движемся к Альцхаймеру,

но хвори ловят нас на полдороге.

 

 

 

* * *

 

Лишь начал я писать в ту пору

и благодарно помню зло:

когда мне власть вонзила шпору,

меня как ветром понесло.

 

 

 

* * *

 

Свои проблемы сам я разрешал,

и помнится – ничуть не покаянно –

ошибок я не много совершал,

я просто повторял их постоянно.

 

 

 

* * *

 

А бывает – ни с того ни с сего,

и у душ бывает так, и у тел,

что ужасно вдруг охота того,

чего вовсе никогда не хотел.

 

 

 

* * *

 

Слова скучают беспризорные,

мечтая слипнуться, прижаться,

и в тексты самые позорные

они с готовностью ложатся.

 

 

 

* * *

 

Ангелы, они же ангелицы,

голуби почтовые у Бога,

запросто умеют превратиться

в нищего у нашего порога.

 

 

 

* * *

 

В себе не зря мы память гасим –

не стоит помнить никому,

что каждый был хоть раз Герасим,

своя у каждого Муму.

 

 

 

* * *

 

Народ не стоит обвинять

за нрав овечьего гурта:

не видеть и не понимать –

весьма целебная черта.

 

 

 

* * *

 

Отгораживая собственные зоны

и свою неповторимость почитая,

рабиновичи живут, как робинзоны,

всех иных огромной Пятницей считая.

 

 

 

* * *

 

Тоска, тревога, пустота…

Зовёт безмолвная дорога

в иные выбраться места…

Там пустота, тоска, тревога.

 

 

 

* * *

 

Я зекам в лагере – прошения

писал о пересмотре дел,

к литературе отношения

мой труд нисколько не имел.

Но я был счастлив.

 

 

 

* * *

 

Рубивший врага на скаку

и сыром катавшийся в масле,

мужчина в последнем соку

особенно крут и несчастлив.

 

 

 

* * *

 

На свете это знает каждый,

но помнит нехотя и вяло:

среди благонадёжных граждан

людей надёжных очень мало.

 

 

 

* * *

 

Любое зло мне шло во благо.

Когда случалось это зло,

все говорили: ах, бедняга,

но я-то знал, что повезло.

 

 

 

* * *

 

Кровь покуда струится вдоль жил

и творит мою жизнь молчаливо,

я умру от того, что я жил,

и расплата вполне справедлива.

 

 

 

* * *

 

Что я воспел, пока металась

во мне моя живая кровь?

Воспел евреев, пьянство, старость,

Россию, дружбу и любовь.

 



* Из будущей книги «Восьмой иерусалимский дневник».

Версия для печати