Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2011, 40

Хождение за три жизни

Стихи

Хождение за три жизни

Лев Беринский

ХОЖДЕНИЕ ЗА ТРИ ЖИЗНИ

ДЕЛИР

 

Где отблеск твой, лучистый холм Синай,

гранёный, кристаллический, как призма?

Отныне, от сего числа и присно

в глазах двоись и множься и сияй!

 

Зеркальным срезом к Богу накренён

и к северу – к моей тоске бескрайней,

два взора сфокусируй, двух изгнаний

скрести сигнал – прозрачно вспыхнет склон,

 

и в нём, в голографической игре

возникнет – как в стеклянной пирамиде –

не мёртвый фараон при мёртвой свите,

но ангел в им беременной Горе.

 

Весенний Ангел Скорби – странный плод,

двоящийся в порожнем странном лоне, –

он будет мною крут, как вор в законе,

и грустен Богом, длящим свой полёт

(как в катапульте) на господнем троне.

 

Веено, 1990

 

 

 

ОДИНОЧЕСТВО

 

I

 

Ступеней не было. Была

ввысь уводящая поверхность,

разрезав ночи непомерность,

она светилась добела.

 

Как под мостом, всплывала мгла

и погасали искры. Смерклось.

Вселенная во мрак поверглась,

исчезли тени и тела.

 

Я увидал его лицо.

 

На той вершине всё кончалось,

лишь надо лбом его качалось

палящее полукольцо.

 

Я был внизу. На самом дне.

Он подал знак: взойди ко мне.

 

 

I I

 

Я шёл в сиянье, как впотьмах,

и пело всё во мне и ныло,

и стал, где велено мне было, –

всего лишь в нескольких шагах.

 

Сгущался свет, струясь в ногах.

 

И вдруг, как рябью, дно покрыло,

и подо мною всё проплыло –

всей жизни блеск, и боль, и страх.

 

И я воззвал, как воет зверь:

– Тройною скорбью я помечен

в моём обличье человечьем...

 

Он распахнул себя, как дверь,

и указал вовнутрь: войди...

 

– Иду. Прости меня... Прости...

 

 

I I I

 

И я успел увидеть: свет

переплавлялся тихо в пламя,

и контур мой, извне оплавя,

обрисовал как полый след,

 

как раковину: шум планет

плескал во мне и пел о славе

и обо всём, что я оставил

внизу на миллионы лет.

 

Отныне до скончанья дней

порожней памятью моей

он обречён болеть и помнить.

 

А мне – подобным стать нулю,

и кем проснуться, если сплю,

и чем земной мой день заполнить?

 

Икша, 1969

 

 

 

СТАНИСЛАВ, САМЫЙ ЧИТАЮЩИЙ В МИРЕ

 

Станислав, почитав перед сном из «Исхода», лежит –

и цветные виденья встают у него пред глазами:

многоглавые толпы, старцы, женщины с грудью открытой,

и младенцами на руках, и песком на губах;

тут же воинский стан, палатки, лязг оружия, ополченцы

и авангард регулярного войска, стрелы готовят, и луки,

и щиты перед битвой кровавой с врагом, выходящим

из песков, пищевые сосуды с верхом полны песка, песок

в кувшинах и чапельниках, глаза и носы у малюток –

золотые отверстинки; куклы из тряпья в золотинках песка…

 

Из шатра выходит старик и пускается в путь по сыпучке

к ущелью с нависшей скалой, осмотревшись, клюкой

от крестца замахнувшись и обеими вскинув руками,

дробит каменюгу (что там дальше про воду, вы знаете сами).

 

Станислав подремал и глаза открывает: пред ним

гурьбы, сброд, лохматня, оборвашки-абрашки, в лёжку

подыхают в песках с голодухи, ни рукой уже пошевелить,

ни ногой и не пробуют – и как разом посыплется с неба

крупа, три горы, лянь, как снег намело, прям как в сказке,

манки белый пухляк, малышне бы – да где ж тут – салазки...

 

Станислав скрежетнул зубатурой... Но цветной этот сон

не отпускает, опять перед ним расстилает

обжигающую пустыню: летят и летят,

и с небес на барханы кувырк – прямичком в сковородки! –

и поджариваются птицы, никак перепёлки,

только много увесистей, этакий редкостный вид,

что живет в эмпиреях и на землю слетает спасать

от голодной смерти мальцов, их отцов, иху мать.

 

Станиславу обрыдла вся эта история... Прихлопнул кирпич

и зажмурился... Слышно: капля за каплицей – с высей

лазорево-розовый винный капёж, струйки, струи, потоки

в разлив заплескавшего шнапса хлещут, пенятся, пена

поднялась, красноватый туман повисает, и в этом чаду к небесам

в испареньях потопа жадно тянутся ядоносные травы;

набухают, как тесто, холмы на дрожжах фермиоловых; вкруг

дерев фиолетовых блещут лужи мадеры, стала жёлтою речка,

долина под завязку этилом полна, аж под кромку обрыва,

над которым стоят – ловят дух алкогольный и лижут

окроплённые камни – собаки и лошади; поодаль в низине

тянут по ветру клюв на бугре шизовидные куры,

и уже хоровод, алолицые люди, как в том китче скульптуры,

тяжеленные, пляшут на пашне (у меня умыкнувши Светлану),

корчат рожи, ногý задирают, рот распахивают и хлепчут,

и – упоённые до положения риз –

в лёжку, сидя и стоймя возносят Станиславу «Осанну» –

сокрушителю Бога,

его восславляя

и его розовый катаклизм.

 

Москва, 1986 (авторский перевод с идиша – март 2011)

 

 

 

В НАЧАЛЕ

 

Лэх лэхá…[1] А лох Ему:

– А хули,

и уйдём, и выживем, поправ

жизнью смерть в болотистой лохани

средиземных камышей и трав.

 

Заболочь шести цивилизаций...

 

И начнём с Бэрейшис[2]бен вэ-бат[3],

прихватив от белой сотни наций

рюмку под Chartreuse and русский мат.

 

Иерусалим, 1991

 

 

 

ПАМЯТИ ЕЛЕНЫ РАФ[4]

 

Море небесной лазури. Безмолвно и солнечно.

Мира опоры, лучи золотеют, дрожа.

В горнюю высь, огибая плывущее облачко,

птиц облетая, тихо всплывает душа.

 

Детство и грёзы внизу остаются, и милые

игры и люди, прекрасных сует суета.

Ангелы в далях надмирных, как снег белокрылые,

в рай и бессмертие ей отворяют врата.

 

Светлые души юниц убиенных и отроков

чудо-цветами встречают её у ворот.

Где-то внизу, под обрывом вселенского рокота

тихо земля наша млеком и мёдом течёт.

 

Бат-Ям, 27 мая 1992

 

 

 

НЭШИКАТ МАВЭТ[5]

 

У большинства на Земле – у бенгальца ли, финна –

в доме нет пианино.

 

У бедуина, на стене у румына акасэ –

нет Пикассо.

 

А в еврейской стране, может, у одного на сто тысяч увидишь

книгу на идиш.

 

Самое большее – пòп-арт и пòц-арт,

в Моцкине вот – забегаловка «Моцарт».

 

Как я жил-то на вашей планете,

грезя о славе, сквозь сон на рассвете

слушая, не раздастся ль «ура!»

толп под окном, под фанфары и трубы,

и поцелует, склонясь, меня в губы

Тысячеглазый[6] и скажет: «Пора…»

 

Кирьят-Моцкин, 2006

 

 

 

ЖЕСТОКИЙ РОМАНС

 

Кириллу Ковальджи

 

Только (не с Ботны ль реки?) воробьи

вдруг да напомнят о детской любви.

 

Только над Кальчиком верба да клён

видят во сне, как я там ещё юн.

 

Пальма и кактус в окошках – на Марс,

может, я сослан? Третий намаз,

крик с минарета. В который же раз

Vita nuova, жестокий романс.

 

О бесприютной судьбине моей

плачут ли пожни смоленских полей...

 

 

 

МОЦИОН

 

Не журавлиный клин, оплаканно-воспетый, –

а хриплые вороны на лету

мне сбрасывают давних грёз пакеты,

лесов НЗ, просторов маету.

 

 

Мне воробей, спасатель мой, во рту

соломинку с другого брега Леты

прихватит с-под стрехи, где дачка Светы

в том подмосковном чудится саду.

 

Зарянки глуповатой голосок

вдруг объяснит, что было невдомёк

при жизни той, проползшая крапива

меж кактусов цветущих уведёт

вспять к детству или – в блажь: с чужих высот

смерть призывать неторопливо, терпеливо...

 

 

* * *

 

Чтó б вовремя присесть бы на дорожку? –

да не в каталку ж на десяток лет,

где станешь оплывать, за ложкой ложку

в жиру топить свой по уши скелет –

 

а в том саду над Прой, в беседке жалкой

под звёздным вязом, где ты тихо мог

с красавицей, противной недавалкой,

коль не прилечь – присесть на посошок.

 

 

 

* * *

 

Не знаю, что там впереди,

мне не дан дар слепого ведства,

меня, Шехина, отведи

обратной топ-топ-тропкой в детство

и в оторопь – распознавать

сей мир, фигуры и расцветки:

злат-месяц – в щель да под кровать,

а утром птица лает с ветки.

 

 

 

* * *

 

Как важно, друг, на чтó ты взглянешь

вокруг себя в последний раз

пред тем, как вовсе перестанешь

смотреть и жить, в недобрый час

пускаясь в путь по всем небесным

или подпочвенным кругам

ядрёным или бестелесным

вселенским геном – по рукам,

как говорится, и ногам

спелёнут весь незрячим, тесным

небытием, – но с повсеместным

преджизни зудом пополам.

 

Как важно, чтó в последнем взоре

запечатлелось, словно знак

в топографическом просторе

незабытья, во всём узоре

за-бытия, что вяжет мрак –

тем узелком, что нитью вскоре

распустится...

 

А-мэйлэх море[7]

и станет, видимо, мой знак.

 

Акко, 2010

 

 

 

ИЗ ПОЭМЫ «ДВАДЦАТИЛЕТИЕ»

 

Пролог

 

Матвей Натанович Каган,

а проще – Мотке Коган,

сказавши хцос[8], налил в стакан

себе, и перед Богом

сел во дворе – со стороны

с Ним обозреть, не споря,

свой путь – и маленькой страны

одно большое горе.

 

Конечно, да, арабский мир…

Конечно, бунт в Ликуде…

Но главный враг у нас – вэй’з мир![9]

конечно, наши люди.

Не наши – в смысле из Бендер

и Вильны, а морока

с цветными – вейсэх вус ын вэр[10]

из Азии, Марокко.

 

И даже, может, не они –

а эти, хареди́мы,[11]

мессию ждут… считают дни…

 

Пути ведь, сколь их ни тяни –

а неисповедимы…

 

Опять же, наши богачи…

Подрядчики… Чинуши…

Петля все туже… Хоть пищи…

 

Еврейские ли души?..

 

Еврейские! Так было встарь,

ещё при Еремии,

ещё – когда им русский царь

открыл «кагал» в России,

ещё – когда аристократь

в румынских Каушанах –

а-ми́цвэ![12] – за день лей по пять,

да, бабушку мою и мать

впрягала к празднику стирать

кальсон завалы сраных.

 

А наш драгунский генерал! –

косноречив, но выспрен,

я знал его – нет, он не брал

Ерусалим – «подготовлял»

террор в Израиле, «взглавлял»

учебный комплекс «Выстрел»…

 

И там, и тут – один компот,

пей и давись… И каждый прёт…

И каждый точит зуб и нож…

И каждый врёт… И всюду ложь…

 

О Родина! Бурьян и страх –

мой двор табакарейский

всегда со мной на всех путях

судьбы моей еврейской.

 

В березняках – бурьян и страх.

Булонский лес – бурьян и страх.

Бахайский сад – бурьян и страх

за маму и за сына....

 

...Уже светает в небесах,

и жизнь – не жизнь, а полный крах,

душа вопит, как дикий птах

на ветке апельсина.

 

Акко, 2011



[1] Лэх лэха (иврит) – Уйди себе. («И сказал Господь Аврааму: уйди себе из земли твоей, от родни твоей и из дома отца твоего в землю, которую укажу тебе».)

[2] Бэрейшис (иврит, ашкеназск.)«В начале» (первая книга Пятикнижия).

[3] бен вэ-бат (иврит) – сын и дщерь.

[4] Елена Раф – жертва террора, пятнадцатилетняя школьница, зарезанная хамасовцем в Бат-Яме 24 мая 1992 года.

[5] нэшикат мавэт (иврит) – смертный поцелуй; самый милосердный вид смерти, выпадающий праведникам.

[6] Тысячеглазый – ангел смерти Малэхамовэс.

[7] Ям а-мэ́йлэх (иврит) – Солёное море; в русской топонимике – Мёртвое море.

[8] хцос (иврит, ашкеназс.) – полуночная молитва.

[9] вэй’з мир (идиш;) – горе мне!

[10] вейсэх вус ын вэр (идиш) –кто их разберёт.

[11] харедимы (искаж. иврит; правильно – «харедим») – ультраортодоксы.

[12] мицвэ, а-мицвэ (иврит, ашкеназск.) – заповедь, богоугодное дело; в обиходной речи – добрый поступок, благодеяние.

Версия для печати