Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2011, 39

Всматриваясь в слова

Всматриваясь в слова

Ольга Качанова

Всматриваясь в слова

Всего и надо, что вчитаться, – боже мой,

Всего и дела, что помедлить над строкою –

Не пролистнуть нетерпеливою рукою,

А задержаться, прочитать и перечесть.

 

Юрий Левитанский

 

Обожаю рыжих. Увижу – любуюсь, провожаю взглядом, разглядываю незаметно. У рыжих человеков особое устройство. Не только яркий цвет волос, но и повышенная чувствительность. Спросите у анестезиологов, и они скажут, что рыжим обезболивающего нужно больше, чем обычным людям. Когда я услышала о Борисе Рыжем – еще не читая стихов, – подумала, что он сам себя так назвал из-за природной рыжести или чтобы обозначить свою непохожесть на других. Оказалось, что эта фамилия – фамильная. Но и потом, когда прочла его стихи, мысли о большей дозе обезболивающего возвращались и возвращались… Потому что было много боли – и как состояния, которое передается читателю, и само это слово встречалось очень часто, особенно в ранних стихотворениях. Его почти нет в поздних, хотя, казалось бы, должно быть наоборот. Но, видимо, к боли можно привыкнуть и перестать ее замечать. Уменьшается боль, но не убывает любовь. Все меньше звезд, все больше облаков. Совсем нет глагола «жить» в стихотворениях последнего года жизни… Еще и еще перечитав всего Рыжего, начинаю всматриваться в слова. Прибегаю к помощи несложной программы, которая показывает статистику употребления слов. Попав в мое поле зрения по чисто техническим причинам, она тем не менее иногда выдавала удивительные результаты. Два года назад, к примеру, шли разговоры о том, как назвать фестиваль памяти Виктора Луферова. И я решила посмотреть, о чем чаще всего он пел. Первые три слова оказались такими: все – Бог – один. Мне кажется, этим многое сказано. Вот и теперь в отношении стихов Рыжего – удивительное дело – многие мои предположения подтвердились. Поверку «алгеброй гармонии» еще никто не отменял…

 

Жизнь, смерть, любовь – без этих слов невозможно представить поэзию вообще. Поэзия Рыжего не исключение. В семантическое ядро его стихов на протяжении всей жизни эти три слова входят неизменно. Но главное слово этой триады в каждый период – разное. Доминантой становится то одно, то другое, то третье. Жизнь – любовь – смерть. И получается, что основных периодов в стихотворной жизни поэта – тоже три. Первый – это 1993–1996 годы. Жизни больше, чем любви и смерти. Тогда боль проживается очень ярко, она «звенит» и «гаснет». Ее столько же, сколько любви – не в метафорическом смысле, а в семантическом. Главный зримый образ этого периода – «звезда».

Три составляющие жизни: / Смерть, поэзия и звезда.

 

Жизнь и смерть, стоящие рядом, становятся основой для восприятия поэтом картины мира. Впрочем, как и у многих, кому дано говорить стихами. Итак: Да что о жизни говорить, старик... / когда и смерть не заглушает плача.

 

Какой бы в вечности ты не имел венец – / увы, не смерть, а жизнь прекрасна.

 

И всё казалось, будто чем сложней, / тем ближе к жизни, к смерти, / к человекам…

 

Дуальность мира обозначена очень ярко. Могилы, кресты, тьма, мрак… – черные, ледяные, а над ними небо. Глубокое и голубое, иногда золотое. Основной цвет – черный, белого и голубого гораздо меньше. Тень и свет – как на офорте. Не претендую на подход Карла Ясперса, описавшего состояния Ван Гога по изменениям цвета его картин. Но смена цветовой гаммы в стихах Бориса Рыжего прослеживается очень отчетливо. Она меняется по мере жизни от черных тонов к светлым. Хотя со словами «жизнь» и «смерть» все происходит наоборот. В этот период «жизнь» и «жить» побеждают «смерть» и «умереть». Пока число живого больше числа мертвого. А «любить» и «любовь» – где-то посередине. Но есть еще нечто, более важное, – это стихи:

 

...Но это тра-ля-ля, дружище,

порой, как губы ни криви,

дороже жизни, смерти чище,

важнее веры и любви.

 

В таком порядке поэт расставляет свои приоритеты, и нам остается либо присоединиться к подобному раскладу, либо сказать: это не для меня. А для него «тра-ля-ля» превыше всего, Рыжий уже знает, каким оно должно быть. У поэта есть отчетливо сформулированная просьба к «Нему», она сводится к самому простому – как я это понимаю, но и к самому сложному: О, боже, ты не дал мне жизни вечной, / дай сердце – описать её с любовью.

 

«Сердце» как осознанный инструмент для «описания с любовью» появляется в текстах все чаще. «Души» в стихах того времени меньше, чем «сердца». Может быть, это эстетический выбор (уж больно потрепали «душу» стихотворцы), а может – и мировоззренческий. Сердце смертно, а значит, острее чувствует столкновение жизни и смерти. Именно в этот период у Бориса Рыжего рождается «градостроительная идея» – поместить город внутри человека: Ты сказала: я чувствую город в груди – / арки, люди, дома и дожди…

 

Этот город возникает из музыки и исчезает вместе с ней. Такой строительный материал. Вот и появляется много музыки для возведения своего города. Именно «музыка» и «небо» становятся главными образами в 1997–1999 годы. А в триаде «любовь – жизнь – смерть» побеждает любовь. Как понятие, как состояние, как действие. Картина мира заметно светлеет, черного цвета столько же, сколько голубого. Активно добавляется синий цвет и красный. Убывает «золото» – это и понятно: чем ближе картина к реальности, тем меньше сияющих цветов. Поэт начинает создавать свой Город, населять его людьми. Обращается к памяти и выбирает героев. Вместе с ними приходят слова из периферии языка. Соединяются две стихии – семантика литературной поэзии (не знаю, как сказать точнее) и язык заводской окраины. В этом соединении поэт проявляет особую деликатность. Уверена, что в его лексиконе был такой запас «периферийных» слов, что нам и не снилось. Борис Рыжий знал, как много может лёгкий матерок. Однако ненормативная лексика появляется только в случае крайней необходимости. Но это отдельный разговор. Попробуйте найти в интернете, к примеру, синоним к выражению «войти в доверие». Там сотни две глаголов, которые никакой журнал не напечатает. Но люди из Города наверняка их знают. Однако все это остается за кадром. 

Мы видим реальность, в которой нет ничего такого, что поэт осуждает или судит. Нет никаких оценочных определений в отношении личности каждого из своих героев. Все достойны восхищения:

 

Какие люди, боже праведный,

сидят на корточках в подъезде –

нет ничего на свете правильней

их пониманья дружбы, чести.

 

Характеры жителей города раскрываются через поступки и действия. Борис Рыжий начинает разговаривать с нами людьми, их историями, их судьбами. Мне даже кажется, что и собственная жизнь впоследствии станет тем, чем он будет говорить с нами. И его уход – это тоже попытка сказать что-то важное. Как написал Борис Рыжий в своей прозе: «Реальность требует сыграть по-крупному». Реальность «градостроительного» периода требует сосуществования, согласия, совместных действий, но только – не соавторства. Просьб к Господу уже нет, поэт сам творец. Обращается почти на равных: …Но Бог не дурак, он по-своему весельчак. Из «свалки памяти» Рыжий извлекает своих Адамов и Ев. Живы они или нет – Эля, Наташа, Витюра, мудозвон Евгений, Гриша Штопоров… – неважно. Дядя Саша, дурень Петя, дурочка Рая, Череп, Водяной… Реальные имена и фамилии, топонимика – все приближает нас к реальности. В городе есть все, что нужно для жизни его героев: общага ПТУ, гаражи, дома хрущевские, пустыри, винные магазины, кладбище, цирк, острог. Полный градостроительный набор. Полный набор характеров, к которым добавляется еще один. Это лирический герой:

 

Мой герой ускользает во тьму,

вслед за ним устремляются трое.

Я придумал его, потому

что поэту не в кайф без героя.

 

Герой – свой среди своих. Отвечает добром на добро, корешится с мафиози, любуется с буфетчицей ночным небом, уделав стакан за удачу, пожимает руки. В стихах много свидетельств тесных отношений с жителями города. Между ними нет никаких различий. Но иногда зреньем боковым герой отмечает: И что ни миг, чем расстоянье / короче между ним и мной, / тем над моею головой / очаровательней сиянье. Ощущает, что ему дарован осколок огня. Говорит об этом не всерьез, но в какой-то момент ему становится ясно, что полного слияния не произошло: Смотри, они жалеют и смеются… 

Обозначена дистанция не только между его героем и другими жителями города, но и разрыв между лирическим героем и автором. Эта дистанция будет увеличиваться и увеличиваться до тех пор, пока создатель не уйдет из своего города.

В следующий период (2000–2001) триада основных слов выстраивается таким образом: смерть – любовь – жизнь. Но любви по-прежнему много. Юношеская просьба к Богу выполнена, жизнь описана поэтом с любовью. Градостроительная идея тоже осуществлена. Можно посмотреть на свое творение со стороны – «Город» превращается в «Городок». Так теперь его называет Борис Рыжий. Уменьшительный суффикс меняет масштаб картины и точку зрения на нее. Субъект становится объектом. Смотрит на себя со стороны: …Мальчишкой в серой кепочке остаться, самим собой, короче говоря. И такое шокирующее самоопределение: …а что называется мной. Слово «я» вообще появляется все реже. И в окружении поэта меньше становится людей, которых он называет по имени, все больше «типажей»: «поддатый сосед», «грязный школьник», «тётя с приветом»…

Облака и небо в этот период становятся главными зрительными образами. Картина мира заметно светлеет – много света, синего, голубого и белого. Этому я не удивляюсь, вспоминая позднюю лирику Анны Ахматовой: «И кажется такой нетрудной, / Белея в чаще изумрудной,/ Дорога не скажу куда… / Там средь стволов еще светлее, / И все похоже на аллею / У царскосельского пруда».

 

Во власти поэта увидеть свет в том, что его ждет. Борис Рыжий в силах изменить цвет городского пейзажа, но на соображения о жизни он повлиять не может. Обращается к Богу с дерзостью отчаявшегося что-либо изменить человека: …слышь меня, основной! Спрашиваю себя: «основной» среди кого? Наверное, все-таки «основной» среди творцов, создателей. И тут мне чудится картина, напоминающая выдуманную реальность в фильме «Шоу Трумана». Все люди – актеры, только Труман живет настоящей жизнью. Город – это построенные декорации в огромном съемочном павильоне. Облака, солнце, озеро… – все искусственное. Один главный герой настоящий, и однажды он догадывается об этом. А дальше – бунт против главного режиссера «шоу», против установленного формата. И наконец, герой решается на то, чтобы покинуть павильон. Он понимает, что этот город подчиняется замыслу, на который невозможно повлиять. Можно или играть дальше свою роль, или оставить город вместе с его жителями:

 

Жалуйтесь, читайте и жалейте, / греясь у огня,

вслух читайте, смейтесь, слезы лейте. / Только без меня.

 

Можно оставить и то, что над городом: …без меня отчаливайте, хватит – небо, облака! И тогда человек нащупывает грань, отделяющую этот мир от другого, неведомого. Он нащупывает дверь в огромной оболочке, изображающей небо. Он берется за дверную ручку… Вижу эту ручку, думаю – почему она появляется в моих мыслях? Потом вспоминаю, что именно к ней была привязана веревка.

А у нас, «читающих и жалеющих», остаются вопросы. Но только – не выводы. Делать выводы из жизни – даже не помышляю об этом. Сравнивать, оценивать, примыкать к виноватым… Нет. Но, может быть – тоже попрошу, чтобы было в моем сердце больше любви для описания своей невечной жизни.

 

Посмотрела частоту употреблений слов в этом тексте, оказалось: Рыжий – любовь – город. Вот, собственно, что я хотела сказать.

Версия для печати