Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2011, 38

Неподалёку и рядом

Стихи

Название

Никольский

неподалёку и рядом

 

* * *

 

Гортань сначала

лишь молочный вкус различала

и кричала, если

мать сидела в далеком кресле,

но ощущенья требовали добавки и приращенья,

как пиковым нужны трефовые, червовые и бубновые.

Существу, с которым совершается превращенье,

необходимо новое, и гортань пробавлялась мовою

в Киеве (язык в подмогу),

речью – в Москве, а в Берлине шпрехала понемногу.

Каждую неделю существо себя забавляло

тем, что мирозданье по понедельникам прибавляло,

шло навстречу ристаниям и сраженьям,

увлеченное непрекращающимся сложеньем.

Оно перед витринами продуктовыми застревало,

и попробовать новое было надо,

оно пило за обедом и целовало

точно такое же – лишь на губах помада.

Оно оправдывалось, просило, теряло зубы,

смазывало растрескавшиеся губы,

ело спелое и уже не могло зелёное,

переходило на несолёное,

хрипело, слова не находило.

Не ощущало многого. И легко

глотало таблетки, переходило

на обезжиренное, безвкусное молоко.

 

 

 

* * *

 

Рядом с карманом нагрудным мы пребываем

взглядом, и мыслью, и слухом, который пока безупречен.

Только потом, когда всё навсегда пропиваем,

жизнь и грядущее перемещаются в печень.

А в месте святом, где карман, и цветок, и петлица, –

что-то стучит, шевелится.

 

Это случилось рядом с нагрудным карманом,

тёплой зимою в одну из январских вакаций –

он был дыханьем её и духами её одурманен.

Женщина стала свыкаться

с мыслью-мечтой о вакансии занятой и замещённой,

о домике рядом с акацией, об амплуа наречённой.

И второпях покупала билет на Люфтганзу

и торопилась к поганцу.

 

Это случилось неподалёку и рядом.

Произошло далеко-далеко – за морями,

в новом отеле, который за площадь упрятан.

Прошлой зимою... Потели, но прóстыни не замарали...

Недалеко под костюмною тканью, под твидом

женщина встретилась с новым и странным подвидом

и задымилась на несколько месяцев танком подбитым.

Несколько месяцев долгих она остывала,

не добравшись, как Че Гевара, до перевала,

в одиночке своей горевала.

 

Владелец костюма сидел в ресторане, раззявясь,

в обществе новых красавиц.

Жизнь протекала в парадах и маршах, почти без промашек,

он нервно тянулся и щупал в кармане бумажник.

Свято место его было пусто и невредимо –

пустовало, как гостевая у нелюдима,

и деревянным было, как Буратино.

 

 

 

* * *

 

Внутри была пружина, она дрожала,

и женщина тоже дрожала. Не понимала

почему – когда кофту свою снимала

и любовь таким образом выражала.

Это о главной, скрытой внутри пружине,

от неё зависят действия и поступки,

она работает в спецрежиме

двадцать четыре в сутки.

Женщина в солярии загорала,

оголяла тело и думала, не пора ли?

Или ещё секунду, минуту, малость?

Пила воду с примесью минерала –

это пружина распрямлялась и разжималась.

Не для пружины воскресение и суббота.

Воды потопа, огонь пожара,

горечь крушений и поражений

не ослабляют её завода.

Пружина была железной и порыжелой,

а тело шуршало и трескалось, как фанера.

Пружина всегда сжималась и нарушала

большинство разумных распоряжений,

мешала, блокируя полушарья. Она звенела

самолично и беспричинно.

Снаружи почти не слышно её работы,

никогда не видно её на фото.

Женщина выпила капучино,

вообразила, что было вообразимо,

встала, смешалась с марширующими полками,

напрягаясь и звякая, если её толкали.

 

 

 

* * *

 

Он говорит: «Приду». Она думает – навсегда, он думает, что на вечер.

Она уверена, что прочен как никогда, он думает, что не вечен.

Она проводит черту, говорит: «Пусти!» Он вспоминает про ту,

которую знал когда-то, и говорит: «Прости». Она на плиту

ставит кофе, и тот бурлит. Он повторяет и ещё сто раз повторит.

Она теряет нить, словно это японский, финский или иврит.

Он видит морщины, сухие пальцы, пялится одурело.

Она улыбается – знает, что нисколько не постарела.

 

 

 

* * *

 

Руку ей на плечо положить, и, если она не сбросит,

не отодвинется, не попросит немедленно перестать –

с нею можно завтра же переспать,

пока язык чего-то лишнего не сморозит.

Пять пальцев, штурмующих палисад –

штурмующих платье, где находится адресат –

дева, у которой тело, дыхание, проседь,

которую после будут рыдания сотрясать.

Руку на плечо. Устремляясь к концу прямой,

где бывают дети, но чаще услышишь вой,

где домой приходят в четыре. И дом тюрьмой

кажется, а прямая – запутанною кривой.

Тронуть её за платье и ощутить тепло.

Мысленно оправдываясь, что тебя тоже не пощадит,

если... если... Бесхарактерное добро

противоречит тому, что чешется и зудит.

 

 

 

«De imitatione Christi»

 

Господин в костюме, искавший образ

того, которому он подобен,

в дорогой обстановке и мягких стульях,

в том, чтобы гордо ходить не горбясь,

ехать ровно и избегать колдобин.

 

Он глядел снисходительно на сутулых.

Его кожа рыбой не провоняла,

его дева из спальни не прогоняла,

он был профилем, фасом и не кривлялся,

ездил в Зволле, бритвой водил по коже –

вёл себя не хуже оригинала,

ему казалось – вполне похоже

и что он справлялся.

 

Словно лис в курятнике, вор на воле,

с греющей, но не горящей шапкой,

он ходил в фаворе, преображался,

когда в новое наряжался.

 

А когда земля под ним стала шаткой,

начались рецепты, врачи и боли –

принимал таблетки, сводил коросту

и ни разу не облажался.

 

Подражая, подражая и подражая,

сам себя удивляя и поражая,

как это легко и просто.

 

 

 

* * *

 

Ему нужны

ножны для меча,

ей – меч для ножен,

потому ночи их не скучны,

кровь горяча,

диалог возможен.

Они готовы опять и снова,

пока ему не понадобится обнова,

ей не понадобится обнова.

Ему нужна слушательница монолога,

ею станет одна из целого каталога,

она станет незаменима и дорогá.

Их дорога совпадает, она кивает

и слушает дурака,

вспоминая подругу, которая выпивает

и готова за старика.

 

В небе виден провал, провал,

виден разлом, разрыв,

туда засосало, как пылесосом,

всех, кто из адресных книг пропал,

из домов пропал,

из богаделен пропал, молоко разлив

и очки разбив.

Кто-то голубем улетел, кто-то уплыл лососем.

И за ними идущие по пятам

оказываются там.

Ему нужно, чтобы кто-то очки протёр

и пятно на полу затёр,

ей нужно, чтобы кто-то завел мотор.

Ей нужен монтёр,

ему – повар и фуражир,

Ему надо, чтобы его кто-то обязательно пережил,

Ей надо, чтобы её кто-то обязательно пережил.

 

 

 

никогда не может кончиться хорошо

 

Даже если бы ключ подошёл и трамвай подошёл,

если б не раздражал два сезона подряд дирижёр,

если б галстук не жал, а потом не навис потолок,

если б за руку взял и с концерта её уволок.

Даже если б на кухне в титане кипел кипяток.

Ели б мясо в сметане, лапшу и капусты вилок... .

А ещё б не увяз коготок ни в одном полушарье

и кольца ободок не мешал и ещё не мешали

тыща разных иных.

Позабыв о рефлексах спинных,

а ещё о наручных, песочных, вокзальных, стенных.

Даже если б друг друга нашли, и замёрз водоём,

и по льду перешли, и надолго остались вдвоём.

И дрова б не кончались, а мир соблюдал декалог,

если б тот диалог... и она б не была неправа.

Если бы обвенчались сперва...

Если бы, обвенчавшись, не жили два года в дыре,

не сменили язык на морзянку – на точки, тире,

не кричали всю ночь, что условья теперь таковы...

Если бы да кабы, да кабы, да кабы, да кабы.

 

 

 

НИДЕРЛАНДСКИЙ ПЕЙЗАЖ С ВЫСОТЫ ПТИЧЬЕГО ПОЛЁТА

 

Солнце слепило зимой и весну обещало,

люди земные клялись, начинали сначала,

ночь наставала, луна их назад возвращала.

И на равнине – от Ассена до океана –

что-то бубнили потом покаянно о времени трудном,

об окаянной привычке, о смутном, о крупном

и просыпались от звона пустого стакана.

Вот они встали и вышли на площади града,

вот они в таре уносят пустую посуду,

рада чему-то толпа, у суда тарахтит эстакада,

люди повсюду!

Вот женихи провожают невест из чертога,

в зеркало каждая дева глядится и не наглядится...

Захомутала голландца чертовка с востока,

захомутала бельгийца.

Из Приднестровья на запад летят голубицы,

аж до флорид долетают и до калифорний,

сразу готовы влюбляться, навеки влюбиться.

Хочется быть им за сильным, живым и за сытым.

А у Днестра под землёю мужчины лежат в униформе,

каждый надёжно засыпан.

(Кто же захочет пойти за убогих, убитых?)

Роз не хватает, поедем на рынок купить их,

химию в вазу насыпем и свежими долго продержим.

Едет кортеж за кортежем.

Стража застыла на страже, а дирижеры за пультом,

пушка гремит в Бауртанге у самой границы,

хоры церковные песню заводят в больнице,

чтобы счастливее были больные инсультом.

Руки, и ноги, и что-то ещё выступает из торса,

он прохудился за годы, сломался, истёрся,

вот на прогулку его на колесах вывозит сиделка,

поит калеку бульоном, гранатовым соком,

возле окурка очки, возле копчика грелка.

Кто-то здоровый идет по дороге, жену обнимая.

Птица кружится над низкой землёю, над морем высоким,

всё это видит и ждёт наступления мая.

 

Версия для печати