Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Иерусалимский журнал 2010, 36

Голос мой становится седым

Стихи

Виктор Коркия


Голос мой становится седым…

 
* * *
 
Среди весёлых дон-жуанов
я самый грустный дон-жуан.
Среди российских либерманов
я самый русский либерман.
 
Среди отъявленных злодеев
я самый маленький злодей.
Среди последних прохиндеев
я не последний прохиндей.
 
И мне звонят друзья-поэты –
Калашников и Бережков.
Но на пустынный берег Леты
я не зову своих дружков.
 
Я их люблю любовью брата,
а может быть, еще сильней.
Моя любовь не виновата,
что мне со стороны видней,
 
как пожирает огнь геенны
последний райский уголок,
где мы нетленны, но мгновенны,
и под собой не чуем ног.
 
 
 
* * *
 
Он так хотел сойти с ума,
но как-то не сходилось.
Он вышел из дому. Зима
белела и светилась.
 
Он посмотрел по сторонам,
превозмогая жалость:
белело тут, светилось там,
а жизнь не получалась.
 
Он шёл в толпе, томясь одним –
умом, и тьма народа
взаимодействовала с ним
как мёртвая природа.
 
Круговорот каких-то морд
урчал и мыслил здраво,
и, как великий натюрморт,
лежала сверхдержава.
 
Над ней луна средь бела дня
плыла в небесной сини.
Он шёл, молчание храня
от имени России.
 
Он понимал её умом
и понимал поэта,
который смел сказать о том,
что невозможно это.
 
Но пусть и Запад, и Восток
исполнены коварства,
Россия все-таки не Бог,
а Бог – не государство.
1982 (?)
 
 
 
* * *
 
Те, для кого закрыты небеса,
напрасно в них глядят во все глаза.
И жалко их базарное веселье
перед железной дверью в подземелье…
 
2007
 
 
 
НЕМОТА[1]
 
Когда слезоточивый газ
течёт из юных женских глаз,
и звёзды, ставшие очами,
пронзают бездну пустоты, –
вселенский голос немоты
звучит безлунными ночами.
 
И крик души – безмолвный крик
над Гибралтарскими Столбами
летит, отпущенный губами
в Аид сошедших Эвридик.
 
И, отражаясь от небес,
окутывает Пиренеи,
и немота шумит, как лес,
и небо кажется темнее,
чем тьма, чем истина, чем крик,
который всё летит, немея,
и нет ни одного Орфея
на миллионы Эвридик.
 
 
 
* * *
 
Владимиру Друку
 
Имеющий уши не слышит,
не видит владелец очей,
и в каждом законнике дышит
державный покой палачей.
 
Их дети познали науки,
их жёны спокойны во сне,
и даже предсмертные муки
у них благородны вполне.
 
Кровавые слёзы просохли,
и жизнь худо-бедно прошла,
и словно ослепли, оглохли
цветы легендарного зла.
 
И пусть миллионы не встанут
из вечной своей мерзлоты,
они повторять не устанут,
что помыслы были чисты.
 
Не знаю. Быть может. Не знаю.
Не знаю и знать не хочу.
Ступаю по кромке, по краю.
Безвестные кости топчу.
 
 
 
ОТРЫВОК ИЗ НЕЗАВЕРШЁННОЙ ПОЭМЫ
 
Чужих постелей властелины,
не закалённые войной,
Распутина и Катилины
не замечают за спиной.
 
Под гром победного салюта
им сладко естество пытать
и грудью твёрдой, как валюта[2],
невозмутимо трепетать.
 
Идут стальные легионы,
здоровый дух чеканит шаг.
Но экс- и вице-чемпионы
покинули тебя, Спартак!
И гроб хрустальный на лафете,
в котором возлежит твой меч,
прицеплен тросом к Царь-Ракете:
игра с огнём не стоит свеч.
 
Их нет в продаже. И не будет.
В динамиках скрипит кирза.
Распутин немку приголубит -
и фюрер выпучит глаза.
 
И я с моей системой нервной
и комплексом чужих идей
тебя отправлю в 41-й -
как сверхраба на сверхлюдей!
 
И пусть скрестятся ваши гены
здесь, на коломенской версте,
и крест возникнет из геенны,
и жид, распятый на кресте…
середина 80-х (?)
 
 
 
* * *
 
Если разобраться, если вникнуть,
стоит ли вниманье привлекать?
Можно к одиночеству привыкнуть –
мало ли к чему не привыкать!
 
Я могу довольствоваться малым.
Не пора ли выйти из игры?
С головой накроюсь одеялом –
и открою новые миры.
 
Как улитка или черепаха,
в спячке познающая себя,
за кордоном нищеты и страха,
за границей собственного я,
 
где уже ни боли, ни обмана,
где не страшно жить и умирать,
где, по крайней мере, как-то странно
злобствовать, витийствовать, играть, –
 
жизнь моя едва ли мне приснится.
В полночь в Елисейские поля
выпорхнет из рук моих синица
и авось сойдет за журавля.
 
В тёмном небе некого стесняться –
лишь бы не задеть за провода.
Перед смертью – что мне прибедняться,
после смерти – что мне правота?..
Вербное настанет воскресенье,
а когда – бессмысленно гадать.
Если вникнуть – адское везенье.
Если разобраться – благодать.
 
конец 80-х
 
 
 
МОНОЛОГ ОФЕЛИИ В ОБРАЗЕ ЛУНЫ[3]
 
Cиньоры, я – Луна, планета Снов!
Я освещаю отражённым светом
сон разума, брожение умов,
священный ужас, свойственный поэтам,
 
безумный трепет непорочных дев
и непорочный трепет дев безумных,
кровосмешенье датских королев
и робкие шаги злодеев юных.
 
Мои лучи слепят глаза слепцов
и заполняют пустоту природы,
и праотцы взирают на отцов,
на вымершие города и роды,
 
как Бог живой на вымерших богов,
как дети на отцов своих ушедших,
но отражённым светом всех веков
я обливаю только сумасшедших!
 
Я развращаю просвещённый ум
и отвращаю от дневного света.
Бесплодные плоды великих дум
я заполняю пустотой Поэта.
 
И в пустоте я воздвигаю свой
златой чертог! И всё в моем чертоге –
ползучий гад, и человек, и боги –
всё что ни есть – и сам чертог златой!
 
Мой свет, синьоры, – это высший свет,
а высший свет, синьоры, – свет бессрочный –
свет истины, которой в мире нет,
и слёзы девы, может быть, порочной!..
 
 
ПОЭЗИЯ
 
Всегда отделена от государства,
во времени нигде ей места нет.
Но царство Божье – истинное царство.
А кто не верит в это – не поэт!..
 
 
 
* * *
 
Памяти Алексея Парщикова
 
Статýя сойдёт с пьедестала без помощи ног. [4]
Но тьма велика, и никто ничего не заметит.
И облик Диавола примет разгневанный Бог,
и двадцать веков светом истины разом осветит.
 
Но что нам до истины? – этот холодный огонь
исходит с небес, до которых любви не добраться.
Свеча догорает, и воск обжигает ладонь.
Того и люблю, с кем придётся навеки расстаться.
 
Закаты Европы красивы в пространстве пустом.
Статýя без ног переходит века и границы.
Статýя без ног огибает пустующий дом.
Свеча догорает, и ты опускаешь ресницы.
 
Природа боится, но не пустоты, а себя.
Себя, то есть тех, кто собой заполняет природу.
Статýя без ног заполняет природу, и я
уже не могу различить пустоту и свободу.
 
 
* * *
 
Голос мой становится седым,
чтобы легче превратиться в дым.
 
Этот дым восходит к небесам,
чтобы свет пролился, как бальзам.
 
Чтобы кто-то через триста лет
вдруг открыл, что был такой поэт…
 
2009
 
 
 
 
ЦЕЗАРЬ И КЛЕОПАТРА
 
Древний Египет. Цезарь - возлежит в позе Сфинкса. Появляется Клеопатра - в прозрачной одежде, не оставляющей никаких сомнений.
 
Клеопатра: Чем занят Цезарь?
 
Цезарь: Клео! Заходи.
 
Клеопатра: А ты не занят?
 
Цезарь: Для тебя? Ты шутишь?
Иди ко мне.
 
Клеопатра: О чём ты думал?
 
Цезарь: Так...
Когда-нибудь меня убьют...
 
Клеопатра: Быть может...
А я сама убью себя. Змеёй.
 
Достаёт маленькую змейку.
 
Смотри. Вот эта маленькая змейка
вопьётся мне сюда.
 
Цезарь: Сюда?..
 
Клеопатра: Сюда.
 
Цезарь: Ты носишь свою смерть с собой?
 
Клеопатра: Царица
всегда должна иметь всё при себе.
Дарю тебе на память.
 
Цезарь: Клеопатра!..
 
Обнимает её. Клеопатра выскальзывает из его рук.
 
Сама ты - змейка! Я хочу любви!
Иди ко мне.
 
Клеопатра: Не время, Цезарь.
 
Цезарь: Змейка!
Хочу любви!
 
Вновь притягивает её к себе.
 
Клеопатра: Не время.
 
Вновь выскальзывает. Хохочет и убегает.
Цезарь бежит за ней и, поскользнувшись, падает.
 
Что с тобой?
 
Цезарь: Я вдруг себя увидел... в луже крови...
на мраморном полу... А надо мной -
мои друзья... Мои друзья-убийцы!..
Стать Цезарем - и пасть от рук друзей!..
 
Встаёт.
 
Ты представляешь, Клео?
 
Клеопатра: Ненавижу,
когда мне сокращают имя.
 
Цезарь: Блеск!
Иди ко мне.
 
Клеопатра: Кто сокращает имя,
тот сокращает жизнь.
Цезарь: Твою?
 
Клеопатра: Свою.
 
Цезарь: Я вижу, ты не в духе. Жаль!..
 
 
Клеопатра: А в Риме
тебя зовут по имени?
 
Цезарь: Меня?
Меня зовут везде и всюду - Цезарь.
Я - Цезарь, понимаешь?
 
Клеопатра: И жена
зовёт тебя в постели - Цезарь?
 
Цезарь: Клео,
иди ко мне.
 
Клеопатра: Зачем? Чтобы тебя
звать Цезарем в твоей постели?
 
Цезарь: Слушай,
чего ты хочешь?
 
Клеопатра: Власти.
 
Цезарь: Надо мной?
 
Клеопатра: Да, если ты, и правда, Цезарь.
 
Цезарь: Правда
есть то, что называют правдой. Рим
устроен так, что правда - это Цезарь,
а Цезарь - это правда.
 
Клеопатра: Здесь не Рим.
А Рим - не здесь.
 
Цезарь: Неправда. Рим - где Цезарь.
Я занят, Клеопатра.
 
Клеопатра: Чем же?
 
Цезарь: Тем,
чего ты хочешь. Властью.
 
Клеопатра: Цезарь...
 
Цезарь: Властью!
Иди, я занят.
 
Клеопатра: Я хочу любви!..
 
Набрасывается на Цезаря, как змея, и жалит его поцелуями.


[1]Из пьесы «Дон Кихот и Санчо Панса на острове Таганрог».
[2]Эту метафору в разговоре со мной как-то обронил Алексей Дидуров, а я не постеснялся её подобрать и использовать. – В.К.
[3]Из пьесы «Гамлет.ru».
[4]Это стихотворение, посвященное Алексею Парщикову, было опубликовано в моей книге «Свободное время» (1988) в иной редакции. – В. К.

Версия для печати