Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2018, 1

Рассказы «Суперсуп», «Напротив»

Оксана Аншукова родилась в Москве в 1986 году. Окончила Московский государственный университет печати. Работала копирайтером, редактором, сценаристом на радио.

Пробовать силы в прозе начала еще в школьные годы, но подойти к литературе осознанно решилась недавно.

Живет в городе Видное Московской области.

 

 

 

1

 

Кто-то тронул меня за плечо — я обернулся и наткнулся на слишком близкий, слишком внимательный взгляд:

— А ты правда не заразный?

— Правда, — буркнул я и хотел уже нырнуть в поток одноклассников, несущихся с четвертого этажа на первый, на физкультуру, но она еще раз коснулась моего рукава:

— Не обижайся. Просто мало ли — вдруг грипп или еще что-нибудь, а родители тебя в школу отправили. Ты же Петя? Я — Майя.

Что Майя, я помнил прекрасно. Уже двое суток, как Ольга Геннадьевна завела в 5‑й «Б» космическую девочку — вылитую Алису Селезневу из фильма «Гостья из будущего». Хорошо, что форму отменили и на ней были вязаный свитер в белую, синюю и бирюзовую полоску и вываренные джинсы, а то сходство было бы каким-то уж слишком, каким-то чересчур. Хотя мне и этого хватило, чтобы побагроветь до ушей (на таком рыжем человеке это смотрится достаточно пугающе) и отправиться домой с температурой 39,1. Трудно придумать что-то глупее и мелодраматичнее. И все же, я надеялся, что соврал, что любовь заразна и передается, как в детском анекдоте, через прикосновение к плечу.

Агония неразделенного чувства, охватившая почти всю мужскую половину нашей параллели, закончилась для меня быстро — через пару недель. Майя, до этого не выходившая со мной на контакт, которого я от робости и не искал, прислала завернутую в кусок тетрадного листа наклейку динозавра. На бумажке прыгали буквы (прыгали они только в моей голове, но все равно читать было непросто): «Давай меняться. Я видела, что у тебя есть лишний велоцираптор». Выяснилось, что мы единственные в классе, кто собирает журнал «Парк Юрского периода», — у остальных девочек в почете были «Барби» и «Элен и ребята», у мальчиков — «Футбол» и «Мортал Комбат». Я холодными пальцами упаковал в ее записку велоцираптора и, подумав, прибавил пару симпатичных диплодоков.

Дружить с Майей оказалось еще интереснее, чем вздыхать по ней. Если честно, у меня к тому моменту не было настоящих друзей, и она заполнила собой все полагающееся им место. Учителя умилялись, девочки дразнили, мальчики завидовали и только из-за моего особого положения не решались отмутузить из ревности. Мы очутились за одной партой, а после уроков гуляли или сидели друг у друга в гостях дни напролет. Майе все давалось легко, я же был обыкновенным оболтусом «с тройки на четверку». Мама с папой нашей дружбе нарадоваться не могли, ведь Майка подтягивала меня по провисающим предметам. Ее родители, понятное дело, испытывали меньше восторга. Впрочем, тот факт, что дочка как-то «при глазе», их устраивал.

— Ты, Петрушка, несерьезный, у тебя ветер в голове, — с улыбкой трепала меня за макушку ее мама.

— Ветер и мультики, — добавляла, сощурившись, Майя.

Это правда: мультики я жутко любил. Но не столько смотреть, сколько рисовать. Углы тетрадей (да что там, и учебников), покрытые плотными синими узорами шариковой ручки, топорщились от постоянных пролистываний.

Больше всего — даже больше, чем сидеть на дуге железнодорожного моста и болтать ногами, — нам нравилось торчать у меня дома: я рисовал эскизы супергероев, а Майя читала вслух заданные на дом книги по литературе или английскому. Иногда она заглядывала мне через плечо и, высунув от усердия язык, бесцеремонно добавляла какой-нибудь штрих. Не то чтобы всегда удачно, но этот ритуал почему-то нравился нам обоим. Пару раз я все-таки не выдерживал и выпускал колючки:

— Может, сама нарисуешь то, что здесь должно быть?

— Да пожалуйста, — смеялась она и принималась за рисунок, закрывая от меня процесс локтями. Тогда страницы наполнялись удивительными, немного несуразными, но обаятельными существами и неожиданными деталями.

— Майка, тебе бы рисовать и сочинять: смотри, как здорово выходит!

— Брось ты, — едва заметно краснея, отворачивалась она, — это так, баловство…

Ее родители прочили дочке неактуальную тогда «науку», твердо веря в ее скорое возрождение. Теперь я думаю, что они были правы — по крайней мере, это не набившие оскомину фавориты тех лет менеджмент и маркетинг. Майю ждали биофак МГУ, новые открытия и, вполне вероятно, работа за рубежом.

— Никак не пойму, Петька, кто у тебя главный герой-то? — однажды спросила Майя, захлопнув после придирчивого изучения очередную изрисованную тетрадь.

— Сам пока толком не знаю. Вроде бы, супергероев полно — человек-еж, человек-эскимо, человек-паук (да-да, «и я там был»), а главного, который воплотит в себе все, не могу придумать.

— Хм, — Майя задумалась, — ну да. Ничего, найдешь. На мост?

И мы, свалив тетради с пеналами в рюкзаки, понеслись через весенний Нескучный сад к Андреевскому мосту.

 

Это случилось в последний день зимних каникул седьмого класса. Майя с родителями уезжали на все две недели к бабушке в Новороссийск, так что мы не виделись с прошлого года. Договорились сходить в кино — медленно поднимавшееся из руин искусство — и обменяться подарками. До выхода оставалась четверть часа, и я, собранный и даже в шарфе, решил набросать пару идей для нового мультфильма. Не знаю, что это было. Вдруг все сошлось. Из штрихов и каракулей сам собой появился силуэт, потом образ, потом еще и еще… Идея, которую я ухватил за самый край хвоста, выглядела примерно так: из пакета концентрированного супа, если попавший в беду человек очень этого хотел, появлялся эдакий плазменный супермен по имени Суперсуп. Он обретал необыкновенную силу, замешиваясь на благих замыслах того, кто обращался к нему за помощью. Чтобы ею воспользоваться, нужно было всего лишь взять пакет концентрата, залить водой и очень-очень захотеть. Этот очеловеченный бульон каждый раз принимал новый вид, а суперсила его менялась в зависимости от ингредиентов. Звучит так себе, но если бы вы тогда попали в мою голову, вас, честное слово, тоже бы шарахнуло.

Очнулся я от настойчивой воробьиной трели дверного звонка. На пороге стояла Майя: на меховой оторочке лилового пуховика тают снежинки, щеки и нос горят, в красных глазах дрожат слезы.

— С Новым годом и пошел к черту, Окунев! — в лицо полетели набор гуаши «Невская палитра» и связка беличьих кисточек. Я открыл рот, чтобы все объяснить, но дверь захлопнулась.

Похоже, если у судьбы есть план, нам остается только наблюдать: оказывается, в гостях Майю просквозило злосчастным новороссийским ветром Бора, и все каникулы она провалялась с простудой. Оказывается, поэтому родители не пускали ее в кино, а она удрала на свой страх и риск. Оказывается, я опоздал на час, и все это время она торчала на морозе, как стойкий оловянный солдатик, ведь внутрь пускали только по билетам. Оказывается, простуда переросла в бронхит, с которым Майя промучилась дома, где ей за наше «кино» хорошо влетело, еще две недели. Но главное, что она так меня и не простила.

Я звонил, дежурил в подъезде ее девятиэтажки, заваливал письмами почтовый ящик, а записками — ее портфель на переменах (выздоровев, она пересела к зубриле Карине на другой конец класса). Пытался объяснить, что в тот вечер меня посетила настоящая толстозадая муза с лирой наперевес, что я придумал тогда своего Суперсупа, чьи эскизы сопровождали каждое мое послание. Что, конечно, я отчаянный козел, сто раз кругом виноватый, признаю это и каюсь… Но Майя не хотела ничего слушать.

Не в силах больше выносить безмолвного противостояния, я поймал ее за руку на выходе из школы.

— Майка, я очень, очень…

— Ты, Петрушка, очень несерьезный, — как можно веселее сказала она и посмотрела на меня совсем как ее мать, чуть склонив голову набок. — Извини. Не по пути нам. Пусти.

Снежный пух крутился, медленно приближаясь к поднятому к небу лицу и, не касаясь его, не тая, опускался куда-то внутрь. Следующий учебный год Майя встречала уже в другой школе — не знаю, какой, говорили, с биологическим уклоном.

Пришлось жить дальше: найти себе пару друзей среди мальчиков, шляться целыми днями по району, прогуливать уроки, пробовать пиво и сигареты. Рисование и доморощенная мультипликация захватывали меня все больше, но с Суперсупом отношения не ладились. Обожая и лелея образ, одновременно я винил его в потере Майи, и постепенно он из главного героя превращался в статиста. Впрочем, иногда ему удавалось выклянчить главную роль, но я не позволял этим сериям занимать слишком много места в сердце.

На протяжении учебы в школе я ни разу не поддался на уговоры родителей и не придал своему увлечению какую-то осмысленность, вроде посещения художественного кружка. Упрямо рисовал, понятия не имея о законах перспективы или правилах наложения светотени. Но больше, конечно, гулял, слушал музыку и поглощал пивко во время задушевных бесед с друзьями. Может, из-за того, что они даже близко недотягивали до прогулок с Майей, глотков пива делалось больше, чем произносилось слов.

Когда пришло время поступать в институт и на другой чаше весов замаячила армия, я, как говорила мама, «включил голову» и неожиданно для всех поступил во ВГИК на факультет анимации и мультимедиа. Предшествовали этому пара месяцев лихорадочной подготовки, сдобренной литрами кофе и энергетиков, и, наверное, усердные мамины молитвы.

 

 

2

К двадцати семи я сидел в анимации и моушн-дизайне по уши, иногда даже читал на эту тему лекции, надеюсь не очень скучные. Работы, хоть и интересной, было так много, что в отпуск я тут же уматывал подальше от цивилизации — в зелень Альп или прохладу Скандинавии. Правда, основной доход, благодаря которому я смог позволить себе небольшую двушку на Юго-Западе и пузатый «мини-купер», был платой за сделку с совестью: когда Суперсуп мне окончательно надоел, я продал права на него. А заодно стал владельцем некоторого количества акций компании. Начиналось все неплохо, но в итоге с легкой руки маркетологов идея скатилась к отечественному аналогу «Кэмпблз». На порядок ужаснее, конечно. Вы наверняка помните его навязшую на зубах рекламу и сомнительный вкус. Если сможете, простите… Поначалу я пытался работать над его рекламной кампанией, но потом плюнул и решил довольствоваться процентами с продаж.

В общем, жил как жилось — иногда заводил отношения с девушками, но те быстро сбегали, аргументируя уход как-то скомканно и однотипно: я, мол, хороший парень, но во мне чего-то не хватает. Если бы каждая из них была мне интересна чуть больше, я бы, возможно, потратил время и силы на поиски причины. Но я только всякий раз вздыхал с облегчением.

Как коллеги — трое парней и две девчонки — уговорили меня поехать в Индию, до сих пор загадка. Кажется, на корпоративе в честь дня рождения компании выпил лишнего и проспорил. Обычно для зимних каникул я выбирал пряничную Прагу или кукольный Стокгольм. Будучи классическим рыжим, я моментально обгораю, пунцовею и мученически долго облезаю. И вообще терпеть не могу жару, духоту и грязь Востока. Словом, до сих пор не понимаю, как так получилось, но канун католического Рождества я провел в Шереметьево, а сам праздник встретил в Мумбае, страдая от острого отравления и лупя гостиничных тараканов шлепанцами.

Еле живого, меня погрузили в слиппер-бас, который за самую долгую ночь в моей жизни доставил нас на побережье Гоа, в Арамболь. Пара дней в номере, строгая диета и неведомые порошки местного шамана поставили меня на ноги ровно настолько, чтобы я успел дотла сгореть за десять минут пребывания на пляже.

Попутчики, не обращая внимания на «Тридцать три несчастья», как они успели меня прозвать, стали планировать культурный отдых и остановились на храмовом комплексе Хампи. После ночи в слиппер-басе я все еще приходил в ужас от мысли о любом местном общественном транспорте, поэтому настоял на том, чтобы арендовать машину. Ребята нехотя согласились, объявив, что в таком случае я сам должен найти и обеспечить всем транспорт, и тому было две причины: первая — аренда машины была моей прихотью, и вторая — вчера они перебрали коктейлей и наутро не в силах были пошевелиться.

Проклятое солнце заливало пыльные улицы-тропинки, влажный воздух не колыхался. Я брел мимо лачуг торговцев, выглядывая что-нибудь похожее на пункт проката транспорта. Синтетические пледы «из шерсти ламы», трубки для курения травки, полосатые шаровары, фенечки из ниток и перьев, местные «пиво‑воды»… А вот и car hire. То ли палатка, то ли здание — какое-то нагромождение фанерных листов, сшитых железными скобами, прилепленное к уходящему вглубь каменному строению. Я отодвинул служившую дверью занавеску с выцветшими «омами» и нырнул в темень, взбиваемую вентилятором. На складном стуле, облокотившись на пластиковый стол…

Нечто подобное случилось однажды в столовой на новой работе. На старом месте приданым к опыту я получил гастрит на нервной почве и с тех пор осторожничал с острым (о чем вспомнил примерно тысячу раз в Индии). Так вот, забывшись или задумавшись, я тогда принял горчицу за масло и намазал ее на черный хлеб, как зубную пасту на щетку. Откусил — и явственно ощутил выстрел в затылок, разносящий голову жарко, сильно и навсегда.

 

 

3

Тонкие загорелые руки оплетены до ключиц наполовину сошедшими узорами хны; на шее болтаются какие-то словно обглоданные кожаные шнурки и кулоны; копна русых волос наполовину заплетена в дреды, наполовину топорщится во все стороны, лишь густая челка обрезана ровно; сухие обкусанные губы, нос с пирсингом в перегородке. Она повернулась, лениво оторвавшись от журнала, и уставилась на меня мутными, покрытыми сеточкой воспаленных сосудов, словно заметенными песочной бурей, но все еще синими глазами.

Наверное, что-то такое испытывали приносимые в жертву языческим богам — счастливый ужас.

— Майя…

Она склонила голову набок, совсем как ее мать, прищурилась и вдруг, мне почудилось, побелела под своим древесным загаром.

— Петрушка? Да ладно.

Прошло минут десять, понемногу из звона стала выплывать реальность.

— Ну что, интересно, наверное, узнать, как я дошла до жизни такой? — с вызовом усмехнулась Майя.

— Я бы даже сказал, интересно узнать, что случилось, — услышал я свой голос.

— Точно. Случилось. Много всего, одно к другому…

Из-за какой-то очередной занавески выглянула лоснящаяся индусская физиономия. Майя кивнула ему и снова неторопливо обернулась:

— Знаешь что, заходи после семи? Посидим в кафе на пляже, выпьем по пина коладе. Там один официант, местный, от меня без ума. Все собирается денег скопить и увезти в снежную Россию.

На бумажной тарелке передо мной исходило паром что-то из рыбы, креветок, риса и овощей, несмотря на мои «ноу спайс, плиз», явно сдобренное перцем. Майя молниеносно уничтожила веганский бургер и, пригубив коктейль, заговорила:

— Значит, как оно было. Поначалу сказка сбывалась, как по маслу: поступила на биофак МГУ, встретила там «перспективного жениха» — весь такой серьезный, в науке по уши.

— Я… — я хотел сказать, что знаю о биофаке и с «перспективным» видел ее один раз на улице (парень был чем-то похож на меня — это оказалось одновременно приятно и больно), но Майя жестом показала, что вопросы логически последуют после основной части.

— Мы остервенело препарировали лягушек, копались в таракашках всех этих… Впереди маячила жутко интересная научная и при этом совместная жизнь. Но потом оказалось, что Володе нужна не конкурентка, не напарница и даже не ассистентка, а жена, в смысле хранительница очага. Эти, знаешь, патриархальные дела — юбки в пол, куча детишек, борщ с пампушками. Я, дура, к тому моменту уже втюрилась по уши и решила: значит, быть посему. Поженились, я как-то незаметно подзабила на учебу, стали мы детей делать как проклятые… В общем, через год обнаружилось, что я этих самых детей иметь не могу. Какая-то дисфункция, все такое.

Видимо, я состроил страдальческое лицо, потому что Майя поморщилась:

— Давай без соболезнований. И этот орел меня бросил. Вернулась к родителям, а они уже привыкли без меня жить, и так им это показалось замечательно… Скандалы пошли, и как-то раз в такой момент папа проболтался, что поступила я по блату. В общем, понимаешь — кругом никакой от меня пользы. Детей не рожаю, для науки туповата.

Я попытался совладать с лицом и не скорчить опять печальную мину. Майя допила пина коладу и приступила ко второй, предусмотрительно заказанной прямо во время монолога ловким движением пальцев.

— И тут, Петька, у меня башню и сорвало. Всю жизнь была пай-девочкой, маму-папу слушала, все куда-то лезла, лезла… И вот мне двадцать один, а вокруг темень и тлен. Что, для кого? Пошла бунтовать — какие-то концерты, пьянки, богема, расширение сознания… Одно за другое, поехала путешествовать в Тай, понравилось. Пожила пару лет там, здесь третий год уже. Знаешь, тут та же Турция, только в профиль. Русских до фига, мне даже по-английски почти не приходится уже разговаривать. А ехала за просветлением… — Майя надолго задумалась, уставившись за мою спину в океан.

— И сидим мы теперь с тобой здесь, на вершине мира, пьем коктейли и беседуем. Разве не чудо.

Она победно улыбнулась, откинулась на спинку кресла, закурила «Мальборо» и с издевкой на меня посмотрела.

Есть расхотелось, пить — тем более. Я попросил у официанта — видимо, это был тот самый влюбленный индус — стакан воды. Судя по свирепому взгляду, он насылал на меня мор и чуму. Хотя, куда уж дальше. Вид у меня и так был далек от цветущего.

— Твоя очередь: рассказывай, что преуспел в жизни, катаешься по заграницам и знаешь наперед, как все будет.

Я продолжал молчать, словно идиот, и мучительно краснеть под лоскутами облезающей кожи. Не хотел оправдываться, но и жалеть ее не получалось. Вдруг я понял, что изучаю Майю, как диковинное животное. Соотношу былое и явь, кручу в голове причины и следствия. Наконец она полупьяно рассмеялась:

— Знаешь, Окунев, с таким отвращением на меня еще никто никогда не смотрел! То есть да, — вдавила сигарету в пепельницу, — отвращений было немало. Но ты реально всех превзошел. Спасибо за ужин. Пойду потренирую осознанность…

Последняя фраза из-за подступивших слез вышла глухой, смятой. Майя рванула с кресла и, тыча пятками в песок, зашагала в темноту. Я бросил на стол какие-то деньги — казалось, этого будет достаточно и даже слишком, пусть индус сочтет платой за отсутствие яда в моем питье — и побежал за ней. Нагнал на выходе с пляжа, где песок переходил в разломанный асфальт. Подлетел сзади, сгреб, стиснул. По обожженной коже полыхнуло. Майя несколько раз неловко дернулась, обмякла и беззвучно заплакала.

Пестрый, словно с выкрученным до предела контрастом закат сменился густой темнотой, пока мы бродили по пляжу и болтали. Я вкратце обрисовал свою жизнь, как-то плавно опустив эпизод с продажей Суперсупа: эта часть легенды, видимо, отбрасывала нежелательную тень. В глубине души я надеялся, что Майя покинула родину достаточно давно и обо всем этом не в курсе. Она тем временем с неподдельным любопытством выспрашивала подробности работы аниматора. В какой-то миг почудилось, что сквозь паутину дурмана начала проступать та девочка, которую я знал и, теперь точно понял, любил. Словно со старинной шкатулки мазком пальца сняли вековую пыль, обнажив ослепительные перламутровые узоры, инкрустированные в темное дерево.

— Проводи меня, пожалуйста, домой. Уродов здесь полно, а время позднее. Я, конечно, привыкла, но раз уж так удачно совпало… — она устало улыбнулась. Снова считав мысли, посмотрела прямо в глаза, — Только до дома, и все.

— Майка, ну, почему? — я на мгновение остановился. Давай, Петя, жми. — Можешь называть это как угодно: судьба, звезды, Вишну наколдовал, или кто у вас тут. Но мы после стольких лет встретились у черта на рогах, а я, между прочим, терпеть не могу Восток, меня калачом не заманишь тараканов есть и маслами мазаться. Я сгорел тут до костей, выблевал половину себя…

— Увлекательно, — пробормотала Майя и двинулась вперед.

— Это к тому, что все неспроста, — спотыкался я об песок следом.

Я нес какую-то высокопарную чепуху и, хоть сам уже был не рад, никак не мог остановиться. Что приму ее любой, что она может побриться налысо, забиться татуировками или стать бьюти-блогером, что буду уважать ее выбор, что проживу и без детей… Копна дред, похожая на гриву львенка, что пел дуэтом с черепахой, покачивалась перед глазами. В ночной духоте ароматы благовоний мешались с помойным смрадом. Я ощущал, что мысли ускользают, а слова уводят не туда. У двери своего жилища, двухэтажного строения с флагами белья на веревках, Майя, наконец, обернулась:

— Что, до сих пор хочется переспать с космической пионеркой?

— Да при чем тут…

— Петрушка, я тут живу одним днем, фри лав, все такое, — взгляд подернулся уже не пьяной дымкой, — но с тобой я этого точно не вынесу. И спасать меня не надо. Вытаскивать, обчищать, дарить новую жизнь. Я не Шарик из Простоквашина. Я взрослая баба, наломавшая дров и продолжающая набивать шишки. И я не хочу быть больше никому обязана. Даже тебе. И вообще… — отвела взгляд.

— Что?

— Ничего. Как там? — скользнула печальная улыбка, — Не по пути нам. Извини.

Я долго смотрел на колыхнувшееся на прощание белье у ее двери на втором этаже.

 

 

4

Вентилятор мерно трещал под потолком. Третий час подряд. За это время я выпил двухлитровую бутылку воды, съел полпачки галет, отжался двадцать пять раз, присел пятьдесят. Похоже, мой сон перепутал дверь и завалился к соседу, храпевшему как ломовая лошадь. К пяти утра я дошел до середины книги «Цветы для Элджернона», забытой коллегой на тумбочке, и выпил две чашки настоя ромашки. К восьми — дочитал книгу, умылся тайными мужскими слезами и пришел к выводу, что второй раз у нее не выйдет. Не выйдет выбрать будущее без меня. С сутью книги это, кстати, никак не соотносилось, разве что бессонная ночь обострила восприятие, а история настроила на сентиментальный лад. Я вскочил и, проглотив чашку отвратительного растворимого кофе, понесся по спящим в утренней дымке улицам к ее дому.

В голове при каждом шаге стучали друг об друга разрозненные мысли. Лидировала заготовленная лет десять назад фраза: «Была Рыбаковой — станешь Окуневой. Исполним заветы одноклассников». Почему-то в самые нужные моменты всплывает и упрямо болтается на поверхности именно такая пошлость. За нею, правда, с небольшим отрывом следовала исповедь о том, что уже почти сутки как та снежная дырка со школьного крыльца затянулась…

Вот и он, домик: маленькое осиное гнездышко в разрезе. Дверь открыл крошечный заспанный индус, прямо «Тысяча и одна ночь».

— Майя, рашн герл! — рявкнул я и, отодвинув его в сторону, побежал по галерее, чувствуя себя Данилой Багровым. Мелькали одинаковые двери, шлепанцы чпокали об кафель и стучали по пяткам. Вот ее комната: те ночные прощальные панталоны напротив. Прихожая, темно, налево — арка в сумрачную от синих занавесок нору.

На кровати сидит похожий на мумию доходяга-европеец. Бледная кожа, черные сосульки грязных волос, мятая застиранная одежда. Сгорбившись, ковыряет алюминиевой ложкой… в банке «суперсупа». Как в кино — приближение и удаление, трагические литавры в ушах.

— Где Майя? — выдавливаю я.

— Майка?

Я сейчас дам ему по лицу.

— Ты вообще кто-о‑о? — противно тянет он и пробует сфокусироваться на моей фигуре.

Впечатаю в банку супа, честное слово. Повторяю вопрос.

— Ушла она, — мумифицированный уставился в пустоту перед собой взглядом старого бассета.

Глаза привыкли к потемкам, и из серости вдруг начали проступать очертания стен. Вся комната была покрыта фантастическими, нереальными не то узорами, не то сюжетами. Сумасшествие вперемешку с восторгом — словно ты в первый раз видишь все полотна Ван Гога сразу. На смятом покрывале разбросана, наверное, сотня подобных рисунков. Комната зашевелилась, как нагретая зноем толща воздуха.

— Что это? Кто все это…

Мумия усмехнулась:

— Это-то? Майкины художества. Круто, правда? Она все рисовала какие-то трипы на тему «суперсупа», — он покосился на банку, и даже на таком лице я заметил тень брезгливости. — Вбила себе в голову, что это не просто дерьмовая жрачка из Рашки, а какая-то высшая сила… Сколько тут живет, все рисует, рисует. А что, каждый по-своему с ума сходит.

Я опустился рядом с ним на кровать, не в силах смотреть и не в силах оторвать глаз от ее творений. Она все знала. А я, напыщенный болван, милостиво предлагал ей руку помощи. Презирал (да-да, презирал) и мнил себя новым Пигмалионом. Предал дружбу, предал мечту, предал любовь…

 

 

5

— Вы чего тут расселись?

В проеме арки, разрезанная лучиком солнца, стояла Майя, по-птичьи склонив голову набок. За плечо закинут полиэтиленовый пакет с огромными, с мою голову, плодами манго. Я перевел изумленный взгляд на парня-мумию.

— Так она всегда с утра пораньше за манго таскается.

— Гонзо, какого ты в моей комнате торчишь?! Что ты ему наплел? — она подавилась смешком, глядя на мое оторопевшее лицо.

— Тихо, тихо, открыто было! Я, ну, заглянул к тебе, трубочку одолжить… И этот вот приперся, сидит тут, заикается.

Майя улыбнулась:

— Ну что, Петрушка, кто кого спасать будет?

 

Мы вернулись в Россию, и первым делом, конечно, после свадьбы, я выкупил права на «суперсуп». Для этого пришлось продать кое-что, помимо акций, но в итоге даже осталось на небольшой частный домик под Тарусой и добротный подержанный внедорожник. Я ушел на фриланс, так что живу и работаю теперь на свежем воздухе. Нам все нравится, но, честно сказать, иногда, откапывая по утрам от снега дорогу до калитки, я скучаю по мокрой безвоздушной Индии… Пока мы не придумали, каким будет новая жизнь нашего супергероя, но скоро, чувствую, нащупаем.

Майя много рисует в разных техниках, и потихоньку ее творения начинают оседать в частных коллекциях. Хотя с появлением второй дочки времени на это дело у нее остается все меньше… Врачи разводят руками, а нам, если честно, кажется, что ничего удивительного тут нет. Просто та банка «суперсупа» в Арамболе, наконец, сработала.

 

 

 

 

Напротив

 

Валера вернулся домой. Перед закрытыми глазами еще мельтешила, извиваясь, прерывистая разделительная полоса, да и тело, казалось, все катилось по инерции. Гудение мотора постепенно сменялось в голове гулом от выпитого литра разливного пива, и он, не разлепляя век, лениво прикидывал, приняться ли за второй. Великолепный августовский вечер располагал: Валера неохотно выбрался из глубокого просиженного кресла, сходил за добавкой, открыл окно и с наслаждением закурил.

Вокруг стрекотало, дышало, переливалось звуками и запахами. Словно выведенная толстым кислотно-розовым маркером, черта заката делала вид, что она нарисована не над маленьким, медленно ветшающим подмосковным городком, а где-то между Сан-Паулу и Пальма-де-Майорка. Нутро требовало праздника, и, перевалив за половину второго литра, Валера включил свою «золотую подборку». Пятый квартал привычно затрясло под «Черный бумер» Сереги, Pretty fly Offspring и «Городок» Варум.

Тело его, словно Леонов в открытом космосе, болталось в приятной зыбкой дреме, душа отплясывала, мыслей же не было вовсе. Сквозь грохот музыки и вату забытья он не слышал ни стука в калитку, ни мужских криков «Эй!», ни женского «Гера, вызывай ментов…» со второго этажа соседнего многоквартирного дома.

Песни закончились, и Валера погрузился в сладостный сон, который действительно оборвали двое в форме. Вот те на. За тридцать пять лет — то есть за всю жизнь — такой наглости еще не случалось. Кто посмел? Бабка Ангелина, занимавшая вторую половину их дома, была беззаботно глуха. Обитатели стоявшей почти вплотную кирпичной пятиэтажки относились к Валере, как к скрипящей половице. Поначалу, когда мамы не стало и он зажил вольной одинокой жизнью, пробовали взывать к совести, но быстро махнули рукой: «Вообще-то, он не буйный. Ну, бывает иногда, а с кем не бывает». Прозвали Валерик-холерик и забыли. Хотя больше бы подошло «флегматик».

— Нарушаем? — дежурно поинтересовался полицейский.

Пробормотав положенное про «больше не буду, осознал, исправлюсь», Валера расписался в бланке, захлопнул дверь и отправился обдумывать случившееся на кухню под аккомпанемент рогульки чесночной колбасы. А случившееся было настолько удивительно, что отбило аппетит и сон, испортив тем самым и настроение, и великолепную августовскую ночь.

Все раскрылось с быстротой, свойственной маленьким поселениям. Баба Шура из третьего подъезда, окна квартир которого были как раз напротив Валериного двора, причмокнула губами-ниточками и подняла глаза на второй этаж:

— Так ить въехали на днях трое — парень бородатый с женой и девочкой махонькой. Жена-то — Эммы Петровны внучка, должно. Все квартире пустой не стоять, а то газ рванет еще, прости Господи… — и поковыляла к скамейке, кивая сама себе.

Вскоре он их увидел: возвращались с прогулки. Верзила-хипстер с бесцветной бородой и коротышка блондинка — оба в одинаковых тяжелых замшевых ботинках. Пупс в кружевах и тоже, понятное дело, светлых кучеряшках. Истинные арийцы. А парня еще и зовут Герман, серьезно.

Валеру замутило от приторности новых соседей. При этом печалило, что полноценно невзлюбить пришельцев из другой реальности, например, за богатство, не выходило — жили они скромно, в доставшейся по наследству квартире. Герман был кем-то модным и непонятным, вроде программиста-фрилансера, работал из дома, пока кнопка Катя управлялась с толстощекой Аришей (то бишь Ариадной, тьфу ты).

Катю раздражало все: как Валера курит в окно, потому что дым летит прямо в их детскую. Как он слушает музыку, потому что Ариша, видимо, круглыми сутками спит. Валера не отставал: курил вдвое чаще и магнитофон включал вдвое громче, чем хотелось, всегда на шаг опережая Катину реакцию. Лишь шевелилась покрытая вигвамами гардина, он захлопывал окно, выключал музыку и свет и слегка улыбался, растирая колючий подбородок: «Снова удалось, и не прицепишься!» Полицию фрицики больше не вызывали — не пойман, не вор.

Все чаще в рейсе, глядя на вьющуюся дорогу или поглощая огромную тарелку супа-солянки в забегаловке для дальнобойщиков, он видел картины: то, как грозит кулаком Герман, то, как качает кулек, кружа по комнате при синем свете ночника, маленькая Катя.

В один из вечеров — уже совсем осенних, мокрых — Валера приподнялся в кресле, чтобы отправиться на кухню за добавкой разливного, и увидел в окне очерченный тихим светом Катин силуэт. Она смотрела на дождь. И ему почему-то захотелось не добавки, не заплыва в грохот музыки и не игры в прятки, а тоже смотреть на дождь и мерцающий изгиб света напротив. Удивленный и раздосадованный, Валера укрылся синтетическим пледом в катышках и долго не мог заснуть. Вспоминал, как они жили здесь с мамой: она проверяет кипы тетрадей за столом в углу, а он лежит на этом же диване и изучает узоры на настенном ковре. Потом Валера вырос и завесил его плакатами со «страшными рожами» из журналов — примерно тогда, когда из надежды и опоры как-то естественно превратился в камень на шее.

Дождь лил до утра, плед при почесывании пяткой о пятку бился током и трещал, как угли в камине.

Это случилось в самую слякоть позднего ноября. Что-то пошло не так после четвертой сигареты. Валера заметил, что она ни разу не открыла форточку. И света нет. Четыре месяца торчали каждый вечер, как гвозди, а тут…

— Так ить уехали, говорят, насовсем. На какие-то Бали жить или еще куда. Бог его знает, не сидится людям, теперь вот думай, не рванет ли там какая труба… — прошамкала баба Шура на следующее утро.

…Пепельница распухла окурками. Сначала мягко вступил Виктор Цой с «Восьмиклассницей», следом загрохотали Limp Bizkit, потом заголосила свои Promises солистка The Cranberries. Казалось, еще немного, и из утлого домишки вылетят стекла. Напротив апельсиновым светом горели окна, только три квадрата на втором этаже чернотой своей сливались со стеной, будто их и не было.  

Версия для печати