Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2017, 4

Триптих

 

Лена Берсон – поэт, журналист. Родилась в Омске, окончила журфак МГУ.

Работает редактором на сайте NEWSru.

Печаталась в изданиях (сетевых и не только): "Складчина", "Иерусалимский журнал", "45-я параллель", "7 искусств".

Лауреат Международного литературного Волошинского конкурса- 2017 в номинации журнала «Homo Legens» .

Живёт в Израиле.

 

 

 

ТРИПТИХ (1930, 1960, 1980)

 

 

1930

                                                                                                        

Вот вам сказка. Год, положим, тридцатый.

Вот Мария, потерявшая брата.

Это Лазарь, не доживший до марта,

И Марию потерявшая Марфа.

Взяли Лазаря не прямо на сцене,

Но под занавес "Собаки на сене".

В элегантном сюртучке Теодоро.

Не снимайте, говорят. Ненадолго.

Прямо в туфлях довели до машины.

Память вывернулась глазом мушиным.

Сладкий ветер и кутья под ногами.

Вот, выходит, и пришло, чем пугали.

Марфа плачет на плече у соседки,

В передачу положила конфетки.

Взяли только раз у ней передачу.

А второй раз не берут. Выбыл, значит.

Значит, выбит "городок", если выбыл.

Плачет Маша, чтобы муж не увидел.

Что же ты за гэпэушника вышла?

Потому что очень был симпатишный.

Потому что угощал шоколадом,

И любил не как хотел, а как надо.

Что ж ты, Лазарь, не воскрес, что за прятки?

Крылья белые на обе лопатки.

Не обнимут сёстры бедного братца.

Да и верно ль, что врази расточатся?

Только карточка ч/б в рамке сальной.

И ни правды никакой, ни осанны.

 

 

1960

 

Я тогда жила, я носила ваш слабый крепдешин,

Надо мной рвались паруса твои, тёмная сирень,

И небрежно так под ключицу мне навсегда зашит

Яд больших надежд, соблазнявших как голоса сирен.

Я стояла там, где сходились вы, чтоб хлебнуть пивка,

Я махала вслед, не глотая слез, а глотая пыль,

И не знаю как, провожая вас, я попала в кадр,

В чёрно-белый век, что пошёл-пошёл на сквозной распил.

Я вошла туда, со шнурка на шее снимая ключ.

Отмечая локтем его углы, не включала свет,

Где стучал по кругу секундной стрелки голодный клюв.

Минус пять, кукушечка, городов, минус десять лет.

Я писала письма, сминая горе слепым комком,

Я зерно бумаги губила плотным пыреем букв.

Я жила, жила, я дышала на сквозняке таком,

Забивавшем слово в мою гортань, будто гвоздь в каблук.

Господа мои-облака мои пролетают над.

Дай-то бог забыть. Ни за что не даст, будто глух и нем.

Я без вас никто, своего со мной только этот яд,

Что твоей рукой впопыхах зашит под ключицу мне.

 

 

1980

 

Голубоглазый высокий Кеша, хирург от бога,

С войны привёз медсестру Антонину Палну.

В Варшаве была у него пани, а также панна,

И, в общем-то, все удивлялись, что выбор пал на

Когда от баб, ну, действительно, нет отбою.

С другой стороны – нет особо, когда романиться,

Потому что десятки за ночь с гангреной газовой.

Ну, а руки у Кеши – прямо как у Рахманинова.

И встретишь нечасто такого голубоглазого.

Антонина-то Пална

Его берегла и баловала.

Покупала ему печенье, вязала кофточки.

Было дома у них – ну как в операционной.

И селёдка под водку разложена порционно,

И разделана по-хирургически,

Вплоть до косточки.

Если Кеша бывал в настроении элегическом,

Он садился к роялю. Печенье крошил синичке.

А с войны у него осталась одна привычка –

И не то, чтобы травма,

Скорее, пустая трата

Бесконечного времени, грязь на сетчатке мира,

Сбой в движении анкерного колеса.

Мыть стерильные руки, тереть и тереть их мылом.

Не особенно часто. Каждые полчаса.

Версия для печати