Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Homo Legens 2017, 4

Два коротких прибалтийских рассказа

 

Ольга Клюкина родилась в поселке Приволжский Саратовской области, окончила филологический факультет Саратовского государственного университета имени Н.Г. Чернышевского.

Является автором исторического  романа «Эсфирь», серии книг «Святые в истории» (из шести книг), повестей «Друг Константина Великого», «Огненный меч Гедеона», «Братская победа» и других произведений для взрослых и детей.

Член Союза российских писателей с 2005 года.

В 2016 году в Калужском ТЮЗе поставлена пьеса Ольги Клюкиной «Беликов. Реабилитация» (по мотивам рассказа А.П. Чехова «Человек в футляре»).

Живет  в Калуге.

                                                                                           

 

 

ДВА КОРОТКИХ ПРИБАЛТИЙСКИХ РАССКАЗА

 

 

Тот адрес

 

Ладно уж, дам я тебе один адрес, Каунас – лучший в Прибалтике город, хотя по нему, может, уже никто не живет, ну, почему обязательно умер, просто это очень давний адрес.

Внезапная идея объехать Прибалтику – Домский собор, стаканы с трубочками, почти Европа, тогда ведь можно было без визы. Ты ведь помнишь мою Лариску? Ну, да, тетю Ларису. Мы с ней решили спать, где придется, в студенческих общежитиях, да хоть бы и на вокзалах, лишь бы увидеть Прибалтику. Кстати, в Риге и, кажется, в Тарту на железнодорожных вокзалах сиденья с железными перегородками, всю ночь пришлось мучиться, не знаю, как сейчас.

В Каунасе первым делом сходили в музей Чюрлениса и в музей чертей, они как раз напротив. Да какая разница, сколько нам было лет? В то время я  даже зеркала с собой не носила, ходила в длинном черном свитере, а если на меня кто-нибудь смотрел, делала глубокомысленное и угрюмое лицо.  

Не перебивай, так вот, шли мы с Лариской вечером по Каунасу, по незнакомой улице, они для нас все были незнакомые, а впереди брел какой-то мужичок сутулый. Лариска его обогнала и спрашивает: дяденька, а вы не знаете тут в районе подъезд с деревянными полами?

Тот остановился и серьезно так задумался, они все там такие вежливые, неторопливые.  А зачем вам такой подъезд, спрашивает медленно, словно просыпаясь, он пьяненький немного был. Лариска, так, мол, и так, целую ночь где-то сидеть, до вокзала далеко, можно и в подъезде, только чтобы ступеньки не каменные, как бы не застудиться  – и глазищи на него свои большие наставила.

Он прямо руками всплеснул: девочки! Только он не так говорил, а с мягким таким акцентом: дьевочки! Дьевочки, говорит, бедные дьевочки, идите ко мне ночевать, ночьевать, то есть, я не обижу, у меня нет много кроватей, зато есть большой парлон постелить на пол. Поролон, то есть.   

Ну, мы были вдвоем и ничего не боялись, к тому же, он был слабенький на вид, безобидный. Привел нас в старую коммуналку, я даже не знала, что в Прибалтике тоже такие бывают, и первым делом свой паспорт показал. Витаутас Титас, говорит, зовите меня Витас Титас или дядя Витас, расстелил на полу в комнате свой парлон, довольный такой ходит, все время руки потирает, я даже испугались немного. В комнате чисто, книги новые на полках стоят, аквариум круглый, а Лариска давай у него перед сном на всякий случай биографию расспрашивать.

Он голову свесил, жена, говорит, ушла, квартиру поделили, сын совсем не приходит, по возрасту примерно как вы, девочки, а я вот пью. И так мягко у него получилось: пью, дьевочки. Лариска мне под одеялом шепчет: не бойся, если он ночью вдруг полезет, я его стулом садану, вон, нарочно рядом поставила.

Тут в дверь постучали, мы прямо подпрыгнули на своем парлоне,  вошла старушенция, страшная, настоящая баба-яга на вид. Говорит, не могу, Витас, в комнату свою зайти, они бегают, щекочут меня, давай выпьем. Он говорит: что ты, Дунья, уходи, не видишь разве, у меня сегодня дьевочки спят, все это тебе только кажется. А она уже и бутылку из юбки достает: тошно мне, надо выпить, Витас, страшно одной. Он шепотом: ты тут моим дьевочкам не мешай, ладно, пойдем лучше к тебе, Дунья,  чьертиков гонять.

Мы потом полночи уснуть не могли, смеялись как ненормальные, можно было в музей чертей зря не ходить, сэкономить. Лариска несколько раз вскакивала, в лицах показывала эту Дуню, она же в театральном училась.

Думали, утром Витас Титас даже не поймет, откуда мы у него взялись, а он адрес на бумажке аккуратно русскими буквами написал, смотрите, говорит, приходите ночевать, а то все подъезды в Каунасе обойду, все равно вас найду и уши надеру, ну, а мы-то и сами рады.

А когда ночью возвращались, вспомнили, что забыли Витасу еды  какой-нибудь купить, тогда ведь круглосуточных магазинов не было. В ресторан на углу забежали, и Лариска выпросила, чтобы нам готовую котлету с гарниром продали и салат из капусты, мы бумажные тарелочки прямо под дождем на вытянутых руках принесли. Поставили  перед Витасом, а он голову свесил, носом зашмыгал, нет, говорит, не хочу, спасибо вам, добрые вы мои, хорошие дьевочки, не знаю, съел потом или Дуне своей отнес, мы сразу заснули как убитые.

Потом в воскресенье мы в театр собрались, Лариска очень переживала, что Каунасский театр на гастроли уехал, все афиши до дыр проглядела, нашли какой-то этнографический. Витас с нами пошел, в костюм новый нарядился, он, оказывается, в книжной типографии печатником работал, трезвый совсем, только бледный очень.

Там в большом парке музей под открытым небом, всякие старинные домики литовские и театр в деревянном амбаре. Ничего не понятно, все прыгают на сцене в лентах, звериные головы на себя нацепляют. Витас нам шепчет, переводит, а Лариска только хмурится, нет, говорит, никакой это не театр, не профессиональная игра. Но потом и она развеселилась, мы с ней хохотать над чем-то стали, а Витас спрашивает, дьевочки, что вы смеетесь, эх, глупые вы дьевочки, и сам начал с нами смеяться, прямо остановиться не могли. 

А когда домой вернулись, Лариска объявила, все, дядя Витас, мы весь Каунас посмотрели, небольшой городок, в Вильнюс теперь поедем на электричке, а оттуда сразу домой. Он ничего не сказал, а потом ко мне подошел и шепчет: Олья, как же так, погостите у меня еще немножко, он почему-то всегда ко мне обращался, хотя я больше молчала. На вокзал пошел нас провожать, взял обеих за руки и говорит, дьевочки, вот что я вам скажу, берегите себя, дьевочки, мы ведь больше никогда не увидимся. Лариска стала говорить, что мы, может, потом еще скоро приедем, письма писать будем, и спрашивает: а вы, дядя Витас, разве чем-то болеете, раз прощаетесь навсегда?  

Он улыбнулся грустно, нет, отвечает, я не болею, это бедная Дунья у нас сильно болеет, просто так бывает, что люди один раз встречаются, а потом уже никогда больше, спасибо вам, дьевочки, без вас я бы пропал, мне и жить уже совсем не хотелось. Я еще подумала тогда, какой же он все-таки старый, если говорит такое. 

Почему, написал одно письмо, там еще такая фраза была: когда поезд скрился, мне стало очень грустно, так и написал, скрился, я его голос по этому слову сразу вспомнила. А ты все-таки запиши на всякий случай тот адрес:  город Каунас, улица Цвирки, дом 5, квартира 10, два звонка, Витаутас Титас, можно Витас Титас. Ну почему от Оли, скажи лучше Олья,  Олья, меня так больше никто не называл.

 

 

Я  и  Банионис

 

Любите ли вы театр, как люблю его я, то есть всеми силами души своей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому способна пылкая молодость?

Кажется, это из какой-то пьесы. А я сейчас – из своей жизни. В юности я пережила такое же исступление театром, когда в нашем поселковом доме культуры «Восход» появилась театральная студия. Два года в студии «Поиск»  полностью изменили мое сознание.

Отныне и навсегда свое будущее я видела только в театре и хотела быть режиссером. Сначала, конечно, можно побыть и помощником главного, но не слишком долго.

Я читала тогда одни только пьесы, все подряд, зарубежные и советские. Главное, чтобы на странице были диалоги. В повествовательном виде информация до меня просто не доходила.

Да и жила я тогда словно внутри одной большой пьесы. Ремарка. Реплика. Ремарка. Говорит, размахивая руками. Уходит, хлопая дверью. Смеется. Плачет. Занавес.  

На почте я выписала толстый журнал, разумеется, журнал «Театр». В нашем поселке такой журнал больше никто не выписывал. В одном из номеров я прочитала статью о театральном режиссере Юозасе Мильтинисе, из Прибалтики. Это стало для меня потрясением.   

Оказалось, что художественный руководитель и главный режиссер Паневежисского драматического театра Юозас Мильтинис так же сильно любит театр, как и я. В статье он буквально повторял мои самые заветные мысли и мечты о театре.  

Было лето. Я только что окончила среднюю школу, никуда не поступила, и родители разрешили мне немного передохнуть и определиться с работой. В тот день я поняла, что должна работать только в одном месте – в театре Юозаса Мильтиниса.

О городе Паневежисе я прежде никогда не слышала. Пришлось взять в руки карту. Небольшой городок в Литве, севернее Вильнюса. Меня же угораздило родиться совсем в другом месте – в поселке Приволжский Саратовской области, почтовый адрес – Энгельс-19, в просторечье – Мясокомбинат или Мясик. Если соединить две точки на карте – Паневежис и поселок Приволжский – получалась длинная диагональ от Балтийского моря почти что до Каспийского. 

Труднее всего было придумать легенду для родителей, зачем мне надо срочно, на три дня поехать в Москву к родственникам. Пришлось разыграть актерский этюд на предлагаемые обстоятельства. Ну, а уж от Москвы до Литвы, судя по карте, почти рукой подать.

В то время для поездок в Прибалтику не требовалась виза. На Белорусском вокзале в Москве я купила билет на поезд «Москва-Вильнюс» и отправилась на встречу с Мильтинисом. Ведь этот несчастный, и судя по фотографиям в журнале «Театр», пожилой  человек с мудрыми глазами даже не догадывался, что в Саратовской области у него есть верный друг, единомышленник, последователь, преемник  – тот, кто поможет воплотить все его творческие замыслы в жизнь.

Оказалось, что от Москвы до Вильнюса ехать всего одну ночь, а потом от Вильнюса до Паневежиса – пару часов на комфортабельном автобусе.

В Паневежисе, или как там говорят, в ПанявежИсе, кто-то из прохожих показал мне дорогу к театру драмы. И тут меня ожидало разочарование. Театр уехал на летние гастроли. И мой Мильтинис, конечно, вместе со всеми тоже. В какой-то литовский городок, названия которого я не могла выговорить и тем более запомнить. Мне записали его на бумажке. Пришлось снова возвращаться на автовокзал. 

В вокзальном туалете я мельком увидела свое отражение и снова немного расстроилась. Волосы висели сосульками, глаза ввалились, платье было мятым и серым от пыли. Но усилием воли я взяла себя в руки и еще раз перечитала интервью. Юозас Мильтинис не из тех людей, кто будет смотреть на мой внешний вид, ему важен внутренний мир человека, к тому же я не собираюсь проситься к нему в актрисы. 

В маленьком литовском городке, названия которого я не могла выговорить, действительно шли гастроли Паневежисского театра драмы. В здании какого-то местного клуба из стекла и бетона.

Видимо, в моем лице и впрямь было что-то особенное. Потому что кассирша в клубе – добрая русская женщина – стала испуганно и подробно отвечать на все мои вопросы. Да, гастроли идут. Только в настоящий момент главного режиссера в клубе нет. Возможно, он придет к началу вечернего спектакля. Но тоже не обязательно, он бывает не каждый день. Где его найти? Возможно, в гостинице. Хотя, говорят, он собирался поехать на несколько дней к морю, подправить здоровье – тут сейчас без него репетируют.

Я слушала ее объяснения, сурово сдвинув брови. Что же делать? Сидеть до вечера и ждать Мильтиниса? А вдруг он сегодня не придет? Где же я буду ночевать в этом литовском городке? И как быть, если Мильтинис и впрямь поехал к морю?

Добрая кассирша видела, что я не ухожу, и продолжала говорить. В клубе сейчас идет репетиция, есть другой режиссер, не самый главный, и почти все актеры. Может быть, они чем-то смогут мне помочь? 

  Какие актеры? – спросила я рассеянно, обдумывая свои ходы.  

— Я их всех не знаю, – ответила добрая кассирша. – Но точно есть этот… как его… Банионис. Может, его позвать? 

Перед глазами у меня мелькнули кадры из фильмов «Мертвый сезон», «Вооружен и очень опасен», «Солярис»…

  Ладно, – кивнула  я устало. – Так уж и быть. Зовите Баниониса.

Добрая кассирша ушла, оставив одну в пустынном холле клуба. Из зрительного зала доносились музыка и незнакомые голоса. На меня вдруг навалилась страшная усталость и тоска. Мозаика с колосьями на стенах. Стулья с откидными сиденьями. Плохо промытые стекла. Зачем я сюда приехала, на край света?

Ждать пришлось минут пять. Наконец, из дверей вышел и сразу направился ко мне мужчина. Это действительно был он – народный артист СССР Донатас Банионис. Знакомые темные глаза глядели на меня вдумчиво, доброжелательно и немного устало. Банионис сел рядом и кивком головы дал понять, что готов меня выслушать.

Не помню, что я ему тогда говорила. Что-то про интервью в журнале «Театр», Мильтиниса, студию «Поиск». Банионис слушал меня очень внимательно, не перебивая, и почти все время смотрел в пол. Наконец, я высказалась. Какое-то время мы сидели молча.

Б а н и о н и с (помолчав). Вы говорите по-литовски? 

Я (удивленно). Нет… А зачем?

Б а н и о н и с. Дело в том, что в нашем театре спектакли идут на литовском языке. И все говорят по-литовски. Вы не будете нас понимать.

Я. Как это –  все? И Мильтинис тоже?

Б а н и о н и с. Конечно.

Я. И все его помощники?

Б а н и о н и с. Все. И костюмеры, и актеры. Если вы хотите работать в наш театр, сначала нужно выучить литовский язык.

Я. Не может быть! Ну, вот вы же сейчас со мной говорите по-русски? 

Б а н и о н и с (с мягкой, извиняющейся  улыбкой). Я говорю, но не очень. И понимаю не всегда хорошо. Я сейчас вас не все понимал…  

Я. Ни за что не поверю! В кино вы нормально говорите на русском языке. Я же видела «Солярис». 

Б а н и о н и с. Я в кино не говорю по-русски. Все фильмы со мной дублируют. В кино вы никогда не можете слышать мой голос. Извините, пожалуйста, мне надо сейчас репетировать.  

Уходит. Занавес.

 Какое-то время я сидела, разглядывая на стенах афиши Паневежисского театра драмы. Действительно, все они были на литовском языке. Как это я раньше не заметила? 

Огромная сверкающая глыба моей мечты покачнулась и беззвучно рухнула. Но это оказалось не страшно, не больно и почему-то даже не обидно. Наоборот, появилось чувство легкости, освобождения. Не нужно переезжать в Литву, объясняться с родителями, бросать друзей.  

Глыба мечты стремительно таяла. Несколько секунд – и от нее на мраморном полу клуба осталась лишь маленькая лужица, еще минута – в воздухе витало только облачко пара. Фу-у-у… Ну и мокрая жарища в этой Прибалтике! Я-то думала, здесь вообще не бывает лета. Все равно – у нас в Саратовской области климат суше, здоровее. Я встала и медленно пошла к выходу.

— А на вечерний спектакль не хотите остаться? – окликнула меня добрая кассирша.

  Нет, – сказала я, с трудом открывая массивную стеклянную дверь. 

Зачем? Я же все равно ничего не пойму на литовском языке. Да и с Мильтинисом не смогу поговорить как следует, по душам. Еще не известно, что на автовокзале с обратными билетами.  

Любите ли вы театр, как любила его я, то есть всеми силами души своей, со всем энтузиазмом, со всем исступлением, к которому способна пылкая молодость?

Это все-таки из статьи Белинского. И только потом вошло в пьесу Володина.  

На следующий год я поступила в университет на филфак.  И жизнь постепенно стала приобретать форму повести, а теперь уже и романа-эпопеи.

 

Версия для печати